Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года - Юлиус Кребс

находились между ним и деревней Реп. Чуть позднее моравские полковники фон Штубенфоль и граф Шлик заметили, что противник оказался в опасном положении, и решили использовать шанс для атаки. Оба поскакали к князю Ангальтскому, занятому разговором с Гогенлоэ, и сообщили ему, что 9–10 тысяч баварцев переправились по мосту, оторвавшись от основной массы неприятельской армии. Штубенфоль попросил разрешения нанести удар своей кавалерией.

Это предложение полностью соответствовало взглядам богемского командующего, который также заметил, что вражеская армия разделилась на две части. Настал один из самых важных и трагических моментов в истории богемского народа. Христиан Ангальтский колебался. В этот момент Гогенлоэ заявил: вы все хотите драться и только драться, мы этим ничего не добьемся, благодарение Господу, что мы смогли занять эту позицию. Дальше он насмешливо добавил, что каждый судит о ситуации в меру своего понимания. Красноречивый генерал расписал князю все негативные последствия, с которыми будет связано оставление выгодной позиции на высотах: придется атаковать под огнем вражеской артиллерии, неприятельская пехота может просто отойти к деревне Реп и там отбить атаку, переправа через Шарку не так уж и сложна днем, ведь даже ночью через нее перебрались без особого труда. После этого Гогенлоэ показал командующему, что слева от вражеского авангарда, между Репом и Шаркой, достаточно места для развертывания всей вражеской армии. Богемские полки, утверждал он, устали и не слишком рвутся в бой, с ними нельзя идти на риск, нужно держаться сильной позиции. С помощью этих соображений Гогенлоэ смог отговорить князя от намерения атаковать изолированные силы баварцев. Шлик и Штубенфоль были вынуждены вернуться ни с чем к своим полкам на правом крыле.

Гогенлоэ в свою очередь отправился к своему кавалерийскому полку, а затем приказал на ранее намеченном месте окопать три пушки, которые открыли огонь по баварскому авангарду под командованием Анхольта. Под обстрелом баварцы были вынуждены совершить выше упомянутый маневр — отход в направлении Русина под защиту склона высоты. Тилли безуспешно пытался подавить богемскую артиллерию огнем доставленных на передовую баварских пушек. Более того, последние были вынуждены несколько раз сменить позицию. Брешь между лигистами у Русина и имперцами у Репа осталась, похоже, вообще незамеченной богемским командованием. Протестанты сосредоточились на строительстве шанцев. С баварских позиций была видна длинная линия землекопов, которые сооружали траншею между двумя готовыми укреплениями перед фронтом богемской армии.

Князь Ангальтский, Турн и Гогенлоэ в течение всего этого времени находились по большей части на крайнем левом фланге своей армии. Они видели перемещение лигистов к Русину и предполагали, что баварцы развернутся за склоном в боевые порядки. Но их внимание было приковано к императорским полкам в районе Репа, которые находились перед ними как на ладони. Сверху было прекрасно видно, с каким трудом имперцы прокладывали себе путь через болото, как им пришлось развертывать боевые порядки на узком пространстве у подножия Белой горы[51]. Богемские генералы видели, какое воздействие на противника оказал огонь двух их пушек на левом крыле, и ошибочно считали, что Бюкуа взял левее лишь для того, чтобы выйти из зоны их огня (мы знаем, что на самом деле цель этого маневра заключалась в восстановлении контакта с баварцами). Князь Ангальтский и Гогенлоэ полагали даже, что видят признаки колебаний в рядах противника; оба предположили, что вражескому командованию придется приложить чрезвычайные усилия, чтобы исправить ситуацию. Христиан отправил обоих адъютантов Гогенлоэ и нескольких офицеров в полки первой линии, чтобы призвать их быть настороже.

Прошел полдень. Христиан Ангальтский остановился возле двух орудий на левом фланге. Внезапно он увидел, как вражеская пехота стремительно поднимается по южному склону Белой горы. Он быстро поскакал к кавалерии графа Гогенлоэ и смог различить большой конный отряд и две крупные пехотные колонны, шедшие прямо на богемцев. Поспешность, с которой двигался неприятель, внушила князю Ангальтскому надежду на то, что католики не смогут сохранить боевой порядок. Он уже оптимистично настроился на верную победу. Богемцы были построены и готовы к бою; солдаты ни словом не вспоминали о том, что им забыли заплатить. Командиры действовали в гармонии друг с другом, богемские пушки превосходили артиллерию противника и господствовали на поле боя. Враг не мог реализовать свое численное превосходство на узкой полосе местности. Князь знал, что Бюкуа лично присутствует в рядах своей армии; столь опытный полководец вряд ли согласится вступить в бой в настолько неблагоприятных условиях.

Мы можем простить военачальнику эти оптимистические воззрения, проистекавшие из общей оценки ситуации. Однако тем более разительный контраст возникает со свидетельствами людей, которые видели важные детали. От них мы узнаем, что артиллерийская прислуга состояла в основном из местных жителей, «весьма склонных к бегству», что в спешке при развертывании не был согласован боевой клич[52], что проповедники не выступали перед солдатами накануне сражения, что одежда солдат оставляла желать лучшего и что многие высшие офицеры отправились в Прагу, уверенные, что противник в этот день не атакует (Христиан Ангальтский приказал не пропускать через городские ворота простых солдат). В обоих полках графа Гогенлоэ не было ни полковников, ни подполковников. Несколько сот повозок богемского обоза Христиан Ангальтский приказал отвести к стенам Праги вместо того, чтобы оставить их в ближнем тылу и при необходимости использовать для обороны на гуситский манер.

Вернемся к командующим католической армии. Мы оставили их в тот момент, когда около полудня они собрались на военный совет. Существует мнение, что Максимилиан пригласил офицеров императорской армии по настоянию Бюкуа, который не хотел нести единоличную ответственность за решение вступить в бой. С баварской стороны изначально присутствовали лишь герцог и Тилли; позднее «случайно» появился Анхольт, который остался на совете до самого конца. Максимилиан начал с того, что спросил мнение Бюкуа о дальнейших действиях. Граф не хотел говорить первым, но после некоторых колебаний заявил, что не стоит рисковать всем: лучше пройти мимо левого фланга противника по долине Кошира на Прагу и тем самым попытаться заставить богемцев изменить свою позицию на менее выгодную. По словам Тилли, некоторые полковники императорской армии согласились с Бюкуа (особенно те, кто зависел от него). Остальные императорские офицеры, «более опытные и ученые в военном деле», вместе с баварцами высказывали противоположное мнение; однако граф продолжал настаивать на своем. Тогда императорский подполковник Ламот сообщил, что провел рекогносцировку вражеских укреплений[53], которые на самом деле не столь серьезны, чтобы отказываться из-за них от сражения — при быстрой атаке богемская артиллерия не успеет нанести католикам большого урона. Ламот назвал предложение наступать на Прагу невыполнимым, поскольку союзные армии в