Психология теорий заговора - Ян-Виллем ван Пройен

каком-нибудь острове). Это более чем в 6 900 раз превышает число жертв терактов в Париже (всего 130 человек). Число жертв геноцида в Руанде просто зашкаливало. Наверняка столь ужасающее событие должно было вызвать волну теорий заговора по всему миру. Ведь так?

Но если заглянуть на сайты европейских конспирологов, поражает то, как мало теорий заговора можно найти о геноциде в Руанде. Конечно, я никогда не был в Руанде и могу лишь предположить, что теории заговора об этом событии, скорее всего, широко распространены среди руандийского населения. Действительно, отрицание геноцида считается в Руанде преступлением, что указывает на наличие среди граждан достаточного количества тревожных конспирологических теорий об этом событии, раз уж руандийские власти сочли необходимым принять меры (точно так же отрицание Холокоста незаконно в Германии). Но почему среди европейцев нет бесчисленных сайтов, заполненных масштабными конспирологическими теориями о геноциде в Руанде? Кто-то может сказать, что этот геноцид произошел в другой части света, но такое объяснение нельзя назвать вполне удовлетворительным. Теракты 11 сентября тоже произошли не в Европе, однако по сей день многие европейцы верят в теории заговора об 11 сентября и будут верить в них в ближайшие десятилетия. Для европейцев и геноцид в Руанде, и теракты 11 сентября были трагическими событиями, произошедшими в другой части мира. Что же определяет, насколько сильно людей потрясает та или иная кризисная ситуация, а также то, в какой мере они склонны объяснять ее теориями заговора?

Объяснение этого несоответствия кроется в простой, но печальной истине о человеческой природе: людям свойственно делить социальный мир на «мы» и «они» — и беспокоит их главным образом то, когда жертвами становимся «мы». Хотя американцы и европейцы любят подчеркивать свои различия, на самом деле их культуры во многом очень похожи, а граждане регулярно ездят друг к другу на континент. Когда теракт происходит в США, граждане ЕС воспринимают это так, будто нападению подверглись «мы» (и наоборот), понимая к тому же, что в следующий раз целью может стать одна из стран ЕС. Точно так же граждане ЕС часто летают на самолетах и регулярно путешествуют в Австралию или страны Азии. Когда при загадочных обстоятельствах исчезает рейс современной авиакомпании, такой как Malaysian Airlines (которая выполняет полеты из большинства международных аэропортов ЕС), европейцы воспринимают это как событие, имеющее к ним самое непосредственное отношение: «На этом борту мог быть я, моя семья или мои друзья!» Мы снова можем сопереживать судьбе жертв, даже если рационально понимаем, что вероятность стать жертвой авиакатастрофы гораздо меньше большинства других рисков, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни. Но хотя большинство европейцев приходят в ужас от новостей о том, что хуту вырезают тутси, они в то же время воспринимают это событие как происходящее в каком-то другом мире. Гражданам ЕС трудно представить, что подобное может случиться в их собственной стране, и они видят мало общего между собой и как жертвами, так и виновниками трагедии. «То, что произошло с ними, ужасно — как хорошо, что мы живем здесь».

Таким образом, основная идея заключается в том, что хотя людям и не нужно самим становиться жертвами какого-то события, чтобы искать конспирологические объяснения, им все же необходимо как-то воспринимать это событие как лично значимое. Такая личная значимость может возникать из чувства сходства с жертвами или идентификации с ними. Люди также могут связывать себя с жертвами, представляя, что они сами вполне реально могли бы оказаться в эпицентре такого трагического события, как теракт — это делает событие более пугающим и усиливает склонность людей вставать на место жертв и представлять, каково им пришлось. Это ощущение социальной связи с жертвами рождает у наблюдателей стремление осмыслить произошедшее — они начинают тревожиться, прокручивать это в голове и хотят выяснить, что случилось. Как было описано во второй главе, эти мотивы осмысления закладывают основу для теорий заговора. Но когда люди не связывают себя с жертвами, они реже испытывают подобную потребность в осмыслении. Они могут быть потрясены увиденным — дело вовсе не в том, что граждане ЕС безразличны к геноциду тутси, — но вместо того, чтобы тревожиться или стремиться узнать, что произошло, они по большей части испытывают желание этого просто не видеть. Люди выключают телевизор или включают мультфильмы и переключают внимание на что-то другое. Как следствие, возникновение теорий заговора становится менее вероятным.

Разделение на «мы» и «они» также применимо к базовой структуре любой теории заговора. В типичной теории заговора «они» — это группа заговорщиков, строящих козни, чтобы навредить «нам». Заговор по определению представляет собой коалицию или группу, состоящую, например, из политиков, политических институтов, руководителей корпораций, крупных компаний, этнических или религиозных групп и тому подобного. Кроме того, по крайней мере в тех теориях заговора, которые находятся в центре внимания этой книги, заговорщики строят козни не против конкретного наблюдателя лично — они плетут заговор против более широкого коллектива людей, таких как граждане, наемные работники, пациенты или этническая либо религиозная группа, к которой принадлежит наблюдатель. Один из распространенных результатов исследований заключается в том, что чем сильнее люди чувствуют себя отчужденными от политики, тем выше вероятность того, что они будут верить в политические теории заговора.1 Почему так происходит? Потому что люди, чувствующие себя отчужденными от политики, воспринимают политиков как «их», как «не-нас». Теории заговора всегда строятся вокруг «нас», жертв, и «их» — могущественного и зловещего заговора.

Это свидетельствует о том, что теории заговора являются частью конфликтов с другими группами: в конце концов, подобные теории предполагают, что некая другая группа строит заговоры с целью нанести вред собственной группе. Действительно, теории заговора широко распространены в межгрупповых конфликтах. Предельной формой межгруппового конфликта является война, и историки отмечают, что практически во всех войнах, ведшихся в новейшей истории, у обеих сторон конфликта существовали сильные теории заговора относительно группы противника.2 Чтобы понять социальные корни теорий заговора, далее я рассмотрю, как две общие характеристики межгрупповых конфликтов связаны с конспирологическими убеждениями. Первая характеристика — это то, насколько сильно люди связывают собственную идентичность с группой. Чем сильнее люди идентифицируют себя с конкретной группой, тем больше они обеспокоены тем, что члены этой группы становятся жертвами, и тем менее терпимы они к другим, конкурирующим группам. Таким образом, тесная связь своей идентичности с группой — что проявляется, например, в чувствах национализма, превосходства собственной группы, идентификации и тому подобном — может усиливать подозрительность людей по отношению к другим группам, что и порождает теории заговора. Вторая характеристика — это