Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и не всегда принимая «на веру» рассказы о колдунах и их магических практиках, мы с известной осторожностью можем доверять им как источнику, отразившему существовавшие в XVIII в. мифологические представления о том, кто мог стать колдуном, как становились волшебниками, откуда происходили их «знания» и «сила».

Где и как получали колдуны и колдуньи

магические «знания» и «силу»?

Этот вопрос задавался на следствии каждому обвиняемому; и ответы позволяют приблизиться к «идеальной» (частично, вероятно, придуманной для избавления от наказания, но казавшейся вполне правдоподобной) истории «магического обучения».

Представления о передаче магического знания внутри семьи, «от своего», по имеющимся в нашем распоряжении материалам XVIII в., наиболее, пожалуй, распространенны{195}. От «вотчима» научился якобы волшебству проходивший по делу Салтыкова Гаврила Сарычев, «от отца», по собственным показаниям, учились олонецкий крестьянин Сергей Михайлов{196}, крестьянин Белозерского уезда Лука Игнатьев{197}, подмосковный крепостной Петр Яковлев{198}, малороссиянки Настасья Остафьева{199} и Ксения Шаповаленкова{200}; колдовством занимались коломенские дьяконы отец и сын Дионисий Федоров и Андрей Дионисьев{201}. Нижегородский крестьянин Андрей Тимофеев сын Чермнов, по прозвищу Пердун, так рассказал о получении «знания» от отца: «Изучен он, Пердун, отцем своим... крестьянином Тимофеем Кузминым с такова случая: когда-де тот ево отец был жив, то-де <...> наговорными речами многим людем <...> от <...> дьявольской силы нападения помогал, и теми речами, наговаривая на воду и давая пить, ту диавольскую силу отгонял, и видя, он, Пердун, что тот ево отец теми наговорными речми многих от вышепомянутой дьявольской силы избавляет, и многия люди для того призывают ево к себе, желая и сам то иметь, просил оного отца своего, чтоб он и ево, Андрея, тому изучил, по которой ево прозбе тот ево отец пред смертию своею года за три ево, Андрея, вышеписанным наговорным речам и научил изустно, понеже он, Андрей, грамоте не умеет, а при том-де и вышеозначенной травы, называемой Адамова глава, дал десять соломин, а где оную траву тот ево отец взял и где она растет, он, Пердун, не знает... А при отдаче той травы оной отец ево приказывал ему, Пердуну, привязывать к таковым людям... х коим диаволская сила приступает». Но сам Андрей Тимофеев уверял надопросе, что своему сыну «знания» он не передавал («тем наговорным речам, також и привязыванию означенной травы, как на людей и на скотов, того своего сына никогда он, Пердун, не учил»{202}).

Упоминание о наследовании «знания» от матери встречается реже (как и реже встречаются женщины-колдуньи в российской судебно-следственной документации XVIII в.){203}. Зато есть сведения о том, что к колдовству и магическим действиям прибегали по материнскому совету или по совету сестры: так училась ворожить с отречением от Бога жена посадского человека города Дмитрова Домна Егорова («оная мать ее на другой день привела в дом свой незнаемо какую женку...»){204}. По «совету сестры» пыталась уморить свою помещицу дворовая Ирина Иванова{205}.

В отличие от «своего» «чужой» хранитель и транслятор магического знания{206} мог быть другой национальной и даже религиозной принадлежности: в первой половине века больше подозревали в колдовстве финно-угорских соседей{207}, во второй половине XVIII в., как и в последующих XIX–XX вв., — цыган. Агафон Усов признался на следствии, что обучался гадать серебряной монеткой у верхнечупетского «вотяка» Отина Иброша Глазова, а также у русских крестьян Сергея Савинова Костяева и Александра Калинникова Пивоварова, которые имели волшебную тетрадь и «равно с ним от оного Отина обучались то-чию волшебствовать»{208}. Салтыкову показалось, что его знахарь Влас Маймист читал молитву «по-чухонски». В 1747 г. дворовый Василий Симаков в ложном доносе сообщал, что его помещик призывал колдунов-«чухонцев»{209}.

Пятидесятилетний неграмотный крепостной Григорий Степанов Шилин в начале 1760-х гг. обратился к колдуну-цыгану: выполняя заказ дворового: он отправился на поиски в город Венев на торговую площадь, где и встретил цыгана, и, «останови ево, он, Григорей, ему объявил двороваго человека речи... и один на один просил ево, чтоб он тому человеку не может ли помочь, по которой ево прозьбе оной цыган, вынув из камзолного кармана, дал ему незнаемо какия... два корешка, которыя имелись в воску, за что он, Григорей, тому цыгану дал три копейки»{210}. В 1719 г. колдунья Ирина Рымщиха также призналась в Преображенском приказе, что «еретичеству и волшебству училась она, Ирина, у цыганов в городе Одоеве»{211}. У цыганки получил корешки «от зубной боли» и крестьянин Иван Иванов; в приговоре по его делу сказано: «оставя Творца и Бога своего и приняв суетную надежду, дерзнул сыскивать в той болезни помощи и от колдунки и волшебницы цыганской жены»{212}.

В демонических видениях монаха Саровской пустыни Георгия (в миру Григория) Зварыкина московский слепец-знахарь, дававший «корешки в мешечке» и велевший носить их на шее вместе с крестом (sic!), направляет Георгия «для учинения лучшей пользы» к настоящему «знающему». Этот «чужой» «немчин Вейц» на поверку оказался воплощением дьявола, потребовавшего от Георгия богоотступничества (по рассказу Зварыкина, немчин Вейц сорвал с него крест){213}.

В рассказах о получении магического «знания» чаще других обвиняемые в колдовстве называли своими учителями людей таких профессий, как коновал, мельник и рыбак{214}; новшеством XVIII в. с развитием городской жизни становится фигура волшебника-дворника{215}.

У коновалов учились Трофим Жеребец, вороживший Петру Салтыкову, дьячок Никита Васильев, раскидывавший жеребейками игумену суздальского Кузьминского монастыря Симону. Отставной солдат Выборгского гарнизона каргополец Иван Красков жеребейками гадал для себя по наущению своего дяди-коновала, который рассказал, как пользоваться и травами{216}. Крестьянин Семен Карпов сам был коновалом, но уверял, что никто его «волшебству» не учил{217}. Коновал Масей «свобо-дил» от любовной тоски дворовую Устинью Григорьеву{218}.

Рыбаки как практикующие волшебники встретились нам в следственных делах трижды: рыбаком себя назвал отставной солдат Гаврила Сарычев, наговаривавший на карты (дело Салтыкова); «торговал живою рыбою» нижегородский колдун Андрей Тимофеев, по прозвищу Пердун{219}, а за почти полвека до того, в 1708 г., рыбак Максим Григорьев пользовал страдавшего видениями и падучей солдата Преображенского полка Алексея Григорьева{220}.

Мельница и мельник также фигурируют в делах о колдовстве не единожды{221}: мельник Андрей Суханов предлагал наговаривать на траву для Минки Буслаева, чтобы приворожить помещика Тараканова, мельник-колдун Никифор