Колье примадонны - Наталья Николаевна Александрова

Все ему на месте не сидится, ни в работе, ни в личной жизни нет у него никакой стабильности.

Как ни плохо мне было, я все же прислушалась и удивилась: если уж Танька считает своего братишку шебутным, то, очевидно, это что-то особенное. Танька между тем рассказала мне, что только официальных жен было у Витьки три штуки, а сколько работ он сменил – сам давно со счета сбился.

– Что, пьет сильно? – опасливо спросила я.

У пьющего человека квартиру снимать – это полной дурой надо быть. Он будет таскаться в квартиру каждый день и требовать денег вперед. А потом вообще скажет, что я тут никто и звать никак, и сдаст кому-нибудь другому.

Танька прижала руки к сердцу и сказала, что Витька не пьет, потому они и видятся редко, что он в ее компанию никак не вписывается. Просто у него характер такой… непоседливый. И сейчас он завербовался не то в Сибирь на прииски, не то в Тюмень на нефтедобычу, она, Танька, толком не спросила, потому что ей ни к чему. Знает только, что сегодня ночью у него самолет.

– Чего же он раньше квартиру не сдал? – с некоторым подозрением спросила я.

Танька посмотрела очень выразительно, и я поняла ее взгляд.

Мол, тебе жить негде, негде голову преклонить, а ты еще выделываешься. И ведь она права.

Танька наконец нашла свой мобильник и заорала в трубку, что она нашла Витьке хорошую съемщицу. Они долго препирались, выясняя, где встретиться, Витька сказал, что нужно очень срочно, а то у него еще полно дел.

Пришлось снова вызвать такси, тащиться куда-то с чемоданом не было сил.

Витька оказался невысоким такой мужичком, с намечающейся лысиной, живым и подвижным, как ртуть. Он не мог стоять на месте, все время притопывал и переступал ногами.

Руками размахивал, бурно жестикулируя при разговоре, то хватал сам себя за ухо, то чесал нос.

Лицо тоже было удивительно подвижным, казалось, что он постоянно гримасничает. Глаза Витькины все время бегали в разные стороны, как будто им тоже в глазницах не сиделось спокойно. Нос, когда его не чесали, похоже, сам поворачивался то вправо, то влево, рот все время приоткрывался, показывая неровные зубы.

То ли Танька предупредила своего братца по телефону, то ли сам догадался, но он подхватил мой чемодан и даже придерживал под руку. В машине мне снова поплохело и вид, наверное, был тот еще.

Идти было недалеко – во двор, потом налево, потом снова во двор, а там уж и дом.

Дом был ужасен. Было такое впечатление, что он не разваливается только потому, что с двух сторон его подпирают другие дома. Штукатурка облупилась уже давно, так что даже не падала.

Двор был темноватый, и дом глядел слепыми окнами перед собой с самым обреченным видом.

– Не боись! – Витька заметил, что я замедлила шаг. – Он сто лет стоял, так что если развалится, то не сейчас.

Подъезд, однако, был закрыт на домофон, и лестница относительно чистая. Лифта не имелось, но на второй этаж я добралась, несмотря на слабость.

Дверь квартиры была старая, но крепкая, два замка, ключи от которых Витька тут же отдал мне.

Дальше начался кошмар. В прихожей сиротливо качалась на одном гвозде вешалка, больше не было ничего.

В комнате стоял диван, судя по внешнему виду, помнящий первый полет человека в космос. Еще старая табуретка и стол, который когда-то был довольно изящной вещицей, а теперь выглядел обычной рухлядью, проеденной жучками, которой место только на помойке.

– Что это? – спросила я. – Как ты тут жил?

Витька потупился, потопал ногами, как петух во дворе, потом смущенно опустил голову и сказал, что квартира эта досталась ему после раздела имущества с его бывшей третьей женой. Он даже хотел начать ремонт. Но тут подвернулась работа в Сибири. Вот когда он вернется, то непременно…

С этими словами Витька потянул меня в ванную и с гордостью показал новый унитаз и душевую кабинку. Не то чтобы это меня примирило с квартирой, просто не было выхода.

Мы долго торговались, наконец он сказал, что опаздывает, и снизил цену, как я просила. Я отдала ему все деньги, и то хватило только на полтора месяца, а он просил на три, после чего Витька быстренько слинял, боясь, что я передумаю.

Вот так я оказалась в этом сарае, и теперь буду тут жить, пока не появятся деньги, чтобы снять что-то получше. Но, учитывая мою феноменальную невезучесть, ждать такого события наверняка придется очень долго.

А пока попробуем все же кое-что выяснить по поводу ожерелья.

Признаться, у меня было странное чувство, что вся история с манекеном и ожерельем в потайной комнате мне приснилась, но, когда я отодвинула стеллаж, за ним оказались порванные обои, а под ними – потайная дверь.

Я зашла в кладовку так осторожно, как будто ступала по опасному болоту.

Манекен сидел на прежнем месте, как будто ждал меня, и ожерелье сверкало у него (точнее, у нее) на шее. Рука манекена висела в воздухе, теперь-то я знала, что кто-то пытался сделать манекен похожим на портрет певицы Жирардо. Там, на портрете, была консоль, и на копии тоже, а в кладовке откуда ей взяться?

Я невольно взяла руку манекена и постаралась ее опустить. Не получилось, только слетела с руки куча пыли, и я опять расчихалась.

А когда протерла глаза, то увидела на руке манекена какие-то цифры.

Цифры были написаны краской, видно, что не от руки, а если от руки, то рука эта была очень твердой. Или по трафарету.

Число было четырехзначное: 3504.

И что это значит? Какой-то номер? Непонятно.

Снова возникла у меня мысль, кто все это сделал. И главное – зачем? Чтобы спрятать ожерелье? Так для чего манекен, положили бы в коробочку или в футляр… Странно все это.

Я бережно сняла ожерелье, стараясь не повредить его, и положила в коробку из-под печенья.

Закрыла кладовку, придвинула на прежнее место стеллаж и отправилась на поиски Вильгельма Альфредовича.

Работал он в торговом центре, неподалеку от моего прежнего дома, где мы жили с мамой и Федором Ивановичем.

Торговый центр был на прежнем месте. Я вспомнила, что стеклянная будочка, где сидел Вильгельм Альфредович, находилась на втором этаже, возле эскалатора – но там ее не было.

Я расстроилась – хотя этого и следовало ожидать: все же с тех пор,