Личины сексуальности - Палья Камилла

P. 76.

9 Nietzsche F. Beyond Good and Evil / Trl.: Kaufmann W. N. Y., 1966. P. 158. [Пер. H. Полилова цит. no: Ницше Ф. По ту сторону добра и зла//Ницше Ф. Соч. Т. 2. М., 1990. С. 350.]

Рождение западного взгляда

Мифология начинается с космогонии, с сотворения мира. Каким-то образом из хаоса материи возникает порядок. Заполненное веществом пространство, плотная жидкая субстанция, разделяет себя на объекты и сущие. У каждого общества своя космогония. Культ земли приемлет приоритет и первичность природы. Тогда как иудео-христианство, культ неба, считает, что скорее уж Бог создал природу, чем наоборот. Божественное сознание предшествует всему и поглощает все.

Возвышенные притязания еврейской космогонии излагает полемическая поэзия Книги Бытия. Сотворение мира рационально и систематично. Величественно, без резни и катастроф, происходит эволюция форм. С бесстрастностью квалифицированного рабочего Бог творит мир. Космос — некая конструкция, обустроенная для обитания в ней человека. Бог — дух, присутствие. У него нет имени и тела. Он, противник подвластного низшей сфере реальности секса, пребывает по ту сторону пола. И все же Бог — определенно он, отец, а не мать. Женственность — вторична. Ева — лишь осколок ребра Адама. Маскулинность — магический, действенный принцип вселенского творчества.

Книга Бытия — декларация независимости мужчин от древних материнских культов. Брошенный ею вызов природе, кажущийся сегодня таким сексистским, — один из важнейших моментов западной истории. Сознание никогда не сможет освободиться от материи. И все же только благодаря сознанию, воображающему себя свободным, может развиваться культура. Примиряя человека с природой, материнские культы заманивали его в ловушку материи. Величие западной цивилизации самим своим существованием обязано борьбе против своих истоков. Жестокая и несправедливая Книга Бытия совсем по-человечески давала надежду человеку. Руками мужской династии она переделывала мир, отменяя власть матерей.

Иегова существует где-то за пределами своего творения, по ту сторону пространства и времени. Подавляющее большинство древних космогоний начинается с Первосущего, объемлющего все противоположности и содержащего в себе все, что есть или может быть. Почему вечный, самодостаточный Бог должен добавлять что-либо к тому, что уже существует? То ли от одиночества, то ли из любви к драме первичные божества запускают механизм и порождают новые проблемы. Из числа таких богов мне больше других нравится египетский бог Хепри, порождающий вторую ступень существования актом мастурбации: «Я соединился со своей сжатой ладонью, и заключил в объятия свою тень как жену; и я влил семя в свои уста, и дал от себя начало потомству в образе богов Шу и Тефнут»1. Совершенно логично, что первым иерархам приходится углубляться в самих себя ради продолжения легенды о сотворении мира. Почти как Хепри, Иегова размножается, соединяясь с самим собой.

Практически все незападные космогонии открыто сексуальны. Первичное божество может быть гермафродитом, как египетская богиня-мать Мут, обладавшая и мужскими и женскими гениталиями. Либо происходит инцест, единственно возможная форма секса, когда других групп, кроме близких родственников, не существует. Развитые мифологии игнорируют инцест или редактируют сведения о нем, подобно Книге Бытия, благоразумно обходящей вопрос о том, на ком вынужденно женились Каин и Авель ради продолжения рода. Вот так и греческий миф подчеркивает, что Гера — жена Зевса, но почти не обращает внимания на то, что она в то же время его сестра. В Египте никогда не проводилось столь строгой чистки священных текстов, и примитивные мотивы там сохранялись вплоть до окончательного варианта. Исида и Осирис явно брат и сестра, а вместе с тем муж и жена. Египетские боги составляют архаический семейный роман. Богиня-мать Хатор, например, благоговейно звалась «матерью своего отца и дочерью своего сына». Как в эпоху романтизма, идентичность регрессивна и сверхконденсирована. Сексуальные излишества богов плодородия присущи мрачной, беспорядочной мистерии сексуального роста.

Иудаизм, приписывая Богу искусность, нетерпим к искусству в человеке. Жутковатая сексуальная символика культа земли выражает в психическом плане следующую истину: во всяком творчестве, природном или художественном, присутствует сексуальный элемент. Поглощающий свое семя Хепри — модель романтической творческой способности с ее изолированным и сексуально двойственным Я. Склонившийся над самим собой Хепри — уроборос, кусающий свой собственный хвост змей, магический круг обновления и возрождения. Уроборос — доисторический след естественного цикла, с которым концептуально порвали иудаизм и эллинизм. Далее я покажу, что романтизм восстанавливает архаическое прошлое Запада, обожествляя утраченные или подавленные языческие мифы. Инцест, эротический солипсизм, в романтической поэзии повсюду. Мастурбация, подсознательно присутствующая в поэзии Кольриджа и Э. По, дерзко заявляет о себе в произведениях поздних романтиков — Уолта Уитмена, Обри Бердсли и Жана Жене, чувствительных одиноких мечтателей. Хепри — андрогин, потому что он — демиург.

Высший символ религии плодородия — Великая мать, первичная обоеполая сила. Многие богини-матери средиземноморского мира беспорядочно растворены в синкретической религии Римской империи. В их числе египетская Исида, кри-то-микенские Гея и Рея, кипрская Афродита, фригийская Кибе-ла, эфесская Артемида, сирийская Дея, персидская Анаитис, вавилонская Иштар, финикийская Астарта, ханаанитская Атар-гатис, каппадокийская Ма и фракийские Бендида и Котито. Великая мать воплощала огромность и непознаваемость перво-природы. Она восходит к тому доземледельческому периоду, когда природа казалась самовластной и капризной. Женщина и природа пребывали в таинственной гармонии. Древние не видели необходимой связи коитуса с зачатием, поскольку сексуальные сношения часто предшествовали менструации. Даже сегодня беременность непредсказуема и проходят месяцы, прежде чем ее можно заметить. Следующая своим собственным законам женская плодовитость внушала благоговение и страх.

Хотя женщина — центр первобытной символики, реальные женщины бесправны. Феминизм создал не дающую покоя фантазерам концепцию миролюбивого матриархата, свергнутого воинственными мужчинами — основателями патриархального общества. Выдвинутая в XIX столетии Бахофеном и принятая Джейн Харрисон теория стала ее единственной ошибкой — единственной ошибкой великого ученого. Нет ни малейшего свидетельства в пользу существования матриархата где бы то ни было и когда бы то ни было. Матриархат, политическое правление женщин, не следует смешивать с мат-рилинейностью, пассивной передачей собственности или власти по женской линии. Возрожденная американским феминизмом гипотеза матриархата цветет вне стен университетов.

Отнюдь не мирная, первобытная жизнь была погружена в буйство природы. Превосходящие женщин силой мужчины защищали их, особенно когда те на последней стадии беременности становились совершенно беспомощны. Поляризация половых ролей проявилась, по-видимому, сравнительно рано. Мужчины странствовали и охотились, а женщины, занимаясь собирательством, удалялись от лагеря лишь настолько, насколько это было возможно с грудными детьми, которых они носили с собой. Это продиктовано простой логикой, никакой несправедливости здесь нет. Маргарет Мид замечает: «Отцовство у человека — социальное изобретение»2. Джеймс Джойс говорит: