Личины сексуальности - Палья Камилла

женщин. Мода — экстериоризация демонической невидимости женщин, тайны ее гениталий. Она представляет аполлоническому глазу мужчины то, что этот глаз никогда не сможет увидеть. Красота — аполлонический стоп-кадр: она сдерживает и сжато выражает текучесть и неопределенность природы. Она позволяет мужчине действовать, усиливая желаемость того, чего он страшится. »

Сила зрительного восприятия в западной культуре еще не вполне проанализирована и не оценена по заслугам. Азиат принижает значение зрения, наделяя большей ценностью мистический третий глаз, отмеченный красной точкой на лбу индуиста. Восточная личность не является собственно личностью, на Востоке Я отождествляется с группой. Восточная медитация отвергает историческое время. Но и на Западе есть подобная традиция религиозности: парадоксальные аксиомы восточных и западных мистиков и поэтов часто неотличимы друг от друга. Буддизм и христианство согласны в том, что материальный мир — сансара, покрывало Майи. Но на Западе есть и иная, языческая традиция, достигающая наивысшего развития в кино. Запад делает личность и историю иконическими объектами созерцания. Двадцатый век — не век страха, но век Голливуда. Языческий культ личности пробудился снова и подчинил своей власти все искусство, все мышление. Он аморален, но ритуально нагружен. Мы поклоняемся ему со всей свойственной Западу силой зрительного восприятия. Киноэкран и телеэкран — его святые места.

Западной культуре присущ блуждающий взгляд. Мужской секс — преследование и разглядывание: парни с воплями высовываются из машин и сигналят, реагируя на прогуливающихся девиц; обедающие на верхотуре строители в совершенстве владеют первобытным искусством призывного животного свиста и крика. Красивая женщина всегда и везде приковывает к себе взгляды и становится объектом домогательства. Она абсолютный символ человеческого желания. Женское — искомое; женское ускользает от нашего понимания. Отсюда феминность прекрасных юношей из среды мужчин-гомосексуалистов. Фе-минное — вечно-ускользающее серебристое мерцание на горизонте. Мы провожаем этот образ жадным взглядом: может быть, на сей раз это то самое... Поиски секса, возможно, скрывают мечту о свободе от секса. Секс, знание, власть глубоко переплетены; не бывает одного без другого. Ислам мудро облачает женщину в черное, ибо глаз — путь эроса. Четкие, определенные личности западной культуры испытывают визуальное возбуждение. Их так много, что их не удалось каталогизировать никому, кроме разве что нашего могучего портретного искусства. Западные сексуальные личины — силовые узлы, и именно они создали эротические мучения. Эти мучения породили великую традицию литературы и искусства. К несчастью, никому не известен способ отделить свистуна со строительных лесов от восхищенного визионера за мольбертом. Принимая блага культуры, женщины вместе с яблоком получают и червя.

Иудео-христианству не удалось подчинить своему контролю западный языческий глаз. Наше мышление сформировала Греция и унаследовал Рим, язык которого поныне остается официальным языком католической церкви. Интеллектуальный анализ и логика — изобретения язычников. Любому анализу предшествует исследовательский взгляд; а как только взгляд начинает искать, нравственность уже не может контролировать его. Устрашенный силой зрительного впечатления иудаизм наложил табу на визуальную репрезентацию. Иудаизм основывается на слове, а не на образе. Христианство следовало этому примеру, пока не впало в живописность, обращаясь к языческим массам. Протестантизм начинается с иконоборчества, с разрушения образов растленной Римской церкви. Чистый протестантский стиль — голые белые стены с простыми окнами. Могу отметить не без удовольствия, что итальянскому католицизму по-прежнему присуща ярчайшая живописность, что он верен незабвенному наследству языческого прошлого.

Язычество — мир напряженного взгляда. Оно основывается на культовом эксгибиционизме, смешивающем секс с садомазохизмом. Древние хтонические таинства никогда и не исчезали из итальянской церкви. Навощенные тела святых под стеклом. Истлевшие руки в золотых ковчегах. Полуголый святой Себастьян, пронзенный стрелами. Святая Лючия, держащая блюдо со своими глазными яблоками. Кровь, насилие, экстаз и слезы. Пылкая чувственность делает итальянский католицизм самой эмоционально насыщенной космологией в истории религий. Италия добавила к палестинской аскетической вере секс и насилие язычества. То же самое относится и к Голливуду, Риму современности: именно секс и насилие язычества так явно процветают в средствах массовой информации наших дней. Камера выпустила наружу западное демоническое воображение. Кино — это секс-шоу, языческая похвальба. «Сюжет» и «диалог» едва ли уже не архаизмы. Кино, жанр, требующий самого напряженного взгляда, восстановило античный языческий культовый эксгибиционизм. Зрелище — языческий культ глаза.

Нет такого понятия — «простой» образ. Западная культура построена на отношениях восприятия. От парящих богопред-ставлений в древних культах неба до технологии раскручивания в американской коммерческой рекламе западная идентичность организовывалась вокруг харизматических, иерархически упорядоченных сексуальных личин. Каждый бог — идол, буквально — «образ» (латинское idolum от греческого eidolon). Образ подразумевает видимость. Наглядность прискорбно мало ценится современными учеными. Истории искусства доступна только часть концептуальной утонченности, которой обладает литературная критика. Литература и искусство остаются разъединенными. Упоенная самолюбованием литературная критика явно переоценила значение языка для западной культуры. Она проигнорировала возбуждающую силу языка зрительных образов.

Войну между иудео-христианством и язычеством все еще продолжают самые современные университетские идеологии. Еврей Фрейд, по-видимому, склонялся на сторону слова. Я полагаю, что теория Фрейда преувеличивает значение лингвистического характера бессознательного и пренебрегает великолепием кинематографической живописности жизни сновидений. Более того, рассуждения французов о рационалистической ограниченности их собственной культуры были неправомерно перенесены в Англию и Америку с самыми скверными последствиями. Английский язык создавался поэтами, на протяжении пятисот лет развивавшими эмоции и метафоры в рамках глубочайшего внутреннего диалога в мировой литературе. Французские риторические модели слишком узки для английской традиции. Самое вредное заимствование у французов — убеждение в том, что нет никого по ту сторону текста. Да есть ли что-либо более нарочитое, агрессивное и абсолютно конкретное, чем парижский интеллектуал «по ту сторону» его велеречивого текста? Парижанин, пытающийся говорить от имени всей вселенной, — провинциал. По ту сторону каждой книги стоит определенная личность с определенной историей. Сколько бы я ни узнала об этой личности и об этой истории, я никогда не смогу сказать, что узнала слишком много. Личность — реальность Запада. Своими собственными глазами мы можем увидеть это сгущение секса и души за пределами сферы слова. Нам позволяет узнать о нем аполлоническое видение, языческое кино западного восприятия. Не будем обделять зрение в пользу слуха.

Поклонение слову осложнило задачу рассмотрения радикальной культурной перемены, происходящей в нашу эру средств массовой информации. Академии еще продолжают защищать оставленные позиции. Традиционная жанровая критика просто отжила свое. Гуманитарным дисциплинам придется покинуть свои узкие рамки и перейти к мышлению в контексте воображения, силы, нарушающей границы жанров и соединяющей высокое искусство с популярным, благородное — с низким. Триумф средств массовой информации — не упадок и не бедствие, а лишь переход от слова к образу, другими