Личины сексуальности - Палья Камилла

ценителями искусства. Особенно в современную эпоху, когда высокое искусство оттеснено на периферию культуры, стало очевидно, что искусство агрессивно и навязчиво. Художник творит не для того, чтобы спасти человечество, но для того, чтобы спастись самому. Каждое доброжелательное замечание художника — туман, который он напускает, дабы скрыть свои следы, кровавые следы преступления против действительности и против других.

Искусство — теменос, священное место. Оно ритуально чисто, как выметенный ток, подготовленный для молотьбы, первоначальное местоположение театра. Все попадающее в это пространство преображается. Все воплощаемые сущие — от бизона из пещерной живописи до голливудских кинозвезд — вступают в иную, культовую жизнь, которую они, быть может, уже не смогут покинуть. Они зачарованы. Искусство — жертвоприношение, обратившее свойственную ему агрессию и против художника, и против представления. Ницше говорит: «Почти все, что мы называем „высшей культурой", покоится на одухотворении и углублении жестокости»9. Бесконечные убийства и катастрофы включаются в литературные произведения ради удовольствия созерцания, не ради морального урока. Их статус выдумки, перемещенной в священные пределы, усиливает наше удовольствие, гарантируя, что созерцание никогда не превратится в действие. Никакой порыв сочувствующего зрителя не предотвратит холодную неизбежность этой священной церемонии, ритуально разыгрываемой снова и снова на протяжении длительного времени. Пролитая кровь будет литься всегда. Ритуал в церкви или в театре — аморальная фиксация, снятие неудовлетворенности посредством воплощенной и застывшей эмоции. Ритуал искусства — жестокий закон боли-наслаж-дения.

Искусство создает вещи. В природе, утверждаю я, нет объектов, но одна лишь непрекращающаяся эрозия естественной силы, испещряющая, разрушающая, размалывающая, сводящая всю материю к жидкости, к прозрачному первичному «бульону», субстанции, из которой появляются все новые, страстно желающие жить формы. Дионис отождествлялся с жидкостями — с кровью, соком растений, молоком, вином. Дионисийское начало — хтоническая текучесть природы. С другой стороны, Аполлон придает форму и размеры, отличающие одно сущее от другого. Все артефакты — аполлонические. Сплав и союз — дионисийское; отделение и индивидуация — аполло-ническое. Каждый мальчик, расстающийся со своей матерью, чтобы превратиться в мужчину, обращает аполлоническое против дионисийского. Каждый подчинившийся искусству художник, вынужденный создавать слова или картины, как другие вынуждены дышать, использует аполлоническое, чтобы победить хтоническую природу. В сексе мужчины становятся посредником между Аполлоном и Дионисом. Женщина в сексе может оставаться потаенной, непроницаемой, пассивно получающей удовольствие. Женщина — теменос своих собственных мрачных мистерий. Генитально мужчина обладает небольшим органом, который ему приходится постоянно погружать в дионисийский омут — рискованное занятие! Созидание вещи, сохранение вещи — главное в мужском опыте. Мужчина — фетишист. Без фетиша женщина в мгновение ока поглотит его.

Отсюда — доминирование мужчин в искусстве и науке. Сфокусированность, направленность, концентрация и проекция, отождествленные мною с процессами мочеиспускания и эякуляции, — средства сексуального выживания мужчины, но они никогда не приносили ему окончательной победы. Неудовлетворенность сексуального переживания остается столь же сильной. Мужчина пытается исправить положение при помощи культа женской красоты. Он эротически фиксирован на «фигуристости» женщины, на этих мягких материнских жировых отложениях на груди, бедрах и ягодицах, которые по иронии судьбы представляют собой наименее устойчивую часть ее анатомии. Волнующееся тело женщины повторяет колеблющееся море хтонической природы. Фиксируясь на формах, превращая женщину в сексуальный объект, мужчина старается ухватить и стабилизировать ужасный поток природы. Объективация — это процесс осмысления, высочайшая способность человека. Превращение людей в сексуальные объекты — одна из характерных особенностей нашего вида. Оно никогда не прекратится, поскольку связано с художественным импульсом и может быть ему тождественно. Сексуальный объект — ритуальная форма, навязанная природе. Это тотем нашего причудливого воображения.

Аполлоническое сотворение вещей — главная линия западной цивилизации, идущая от Древнего Египта до нашего времени. Каждая попытка вытеснить этот аспект нашей культуры в конце концов терпела поражение. Сначала иудаизм, затем христианство выступили против языческого сотворения кумиров. Но распространенное в большей степени, чем иудаизм, христианство превратилось в самую обремененную искусством, самую подвластную искусству религию в мире. Воображение всегда исправляет дефекты религии. Самой трудной целью апол-лонического созидания вещей стала западная личность — чарующее, борющееся, сепаратистское эго, вступающее в литературу с «Илиадой», но, как я покажу далее, впервые появляющееся в Египте эпохи Древнего царства.

Христианство пыталось, истребляя мирские прелести язычества, сделать духовность первичной. Но, как борющаяся секта, оно пришло к усилению западной абсолютистской эго-структуры. Герой средневековой воинствующей церкви, рыцарь в сияющих доспехах, — самый совершенный аполлонический продукт в мировой истории. Следовало бы переписать книги по искусству: прямая линия связывает скульптуру греков и римлян со средневековыми доспехами и с возрождением классики в эпоху Ренессанса. Оружие и доспехи — не ремесло, но искусство.

Они символически выражают западную индивидуальность. Доспехи — языческое наследство средневекового христианства. После того как Возрождение высвободило чувственное, идолопоклонническое творение искусства классического периода, линия язычества с бесстыдной силой продолжалась до сего дня. Точка зрения, что западная традиция кончилась после Первой мировой войны, — недальновидный приговор поддавшегося мрачному настроению либерализма. Я докажу, что высокая культура сама устарела, погрузившись в невротический нигилизм модернистов, и что поп-культура — великий наследник западного прошлого. Кино — в высочайшей степени аполлонический жанр, вещь сотворяющая и вещь сотворенная, машина богов.

Мужчина, концептуализирующий и проецирующий в сексе, господствует в искусстве, потому что искусство — аполлонический ответ и аполлоническая отповедь женщине. Сексуальный объект — цель. Глаз — стрела Аполлона, летящая по той трансцендентной дуге, которую я увидела в мочеиспускании и эякуляции мужчин. Западный взгляд — снаряд, летящий в потустороннее, в пустыню условий существования мужчин. Не случайно именно европейцы использовали для создания огнестрельного оружия порох, изобретенный в Китае за сотни лет до этого, но редко применявшийся. Фаллическая агрессия и проекция внутренне присущи западной концептуализации. Стрела, глаз, пушка, кино: сияющий луч кинопроектора — вот современный путь аполлонической трансценденции. Кино — кульминация навязчивого, механистичного мужского влечения в западной культуре. Киномеханик — аполлонический снайпер, выявляющий связь агрессии и искусства. Любое живописное обрамление — ритуальное ограничение, запретный придел. Прямоугольный киноэкран явно скопирован со вставленных в рамы картин времен эпохи Возрождения. Но концептуализация и есть обрамление.

История костюма — часть истории искусства, но ее слишком часто считают дамским приложением к серьезному исследованию. В моде нет ничего тривиального. Стандарты красоты — это концептуализация, проецируемая каждой культурой. Они говорят нам обо всем. Самыми большими жертвами вечно вращающегося колеса моды стали женщины, бинтовавшие свои ноги или грудь по прихоти фантазии. Но моду не назовешь еще одним средством политического подавления и не включишь в феминистические литании. Стандарты красоты, созданные мужчинами, но, как правило, одобренные женщинами, риту-

ально ограничивают архетипическую сексуальную привлекательность