Личины сексуальности - Палья Камилла

Анализ порнографии позволяет увидеть, как поп-культура вновь возвращает все, что изгоняет высокая культура. Порнография — чистый языческий имажизм. Подобно тому как стихотворение — ритуально ограниченное словесное выражение, так и порнография — ритуально ограниченное визуальное выражение демонизма секса и природы. Каждый кадр, каждый ракурс в порнографии, неважно, насколько глупый, надуманный и бледный, — еще одна попытка получить целостную картину ненормальности хтонической природы. Искусство ли порнография? Да. Искусство есть постижение и концептуализация, ритуальный эксгибиционизм первичных мистерий. Искусство вносит порядок в стихийную грубость природы. Я заявляю: искусство глубоко преступно. Уродство и насилие порнографии отражает уродство и насилие природы.

Созданная мужчинами недвусмысленность порнографии делает видимым невидимое — внутренний хтонический мир женщины. Порнография пытается пролить аполлонический свет на пугающую тьму женщины. Вульгарная акробатика порнографии — сплетение змей Медузы. Порнография — это человеческая фантазия в напряженном театрализованном действии; ее насилие — протест против насилия природы над нашей свободой. Запрет на порнографию, справедливо отстаиваемый иудео-христианством, стал бы победой над упрямым язычеством Запада. Но порнографию невозможно запретить, ее можно только загнать в подполье, отчего она лишь поднимется в цене. Порнографическая аморальная живописность будет жить всегда как упрек гуманистическому культу искупительного слова. Слова не могут спасти от жестокого потока языческой природы.

Западный взгляд создает вещи, идолов аполлонической объективации. Порнография заставляет многих благонамеренных людей испытывать неудобство, ведь она подчеркивает элемент вуайеризма, присутствующий в любом искусстве, в первую очередь в кино. Все личины искусства — сексуальные объекты. Эмоциональная реакция зрителя или читателя неотделима от эротической реакции. Как я уже сказала, наша жизнь представляет собой дионисийскую непрерывность боли-наслаждения. Ежечасно, ежеминутно, даже во сне, мы погружены в чувственность. Всплеск эмоций — это чувственный всплеск; всплеск чувственности — сексуальный всплеск. Идея отделения эмоции от секса — христианская иллюзия, одна из самых изобретательных, но на поверку неприменимых стратегий старой кампании христианства против языческой природы. Агапе, духовная любовь, — сбежавшая из дому сестра эроса.

На периферии искусства все мы — вуайеристы, а в наших реакциях на искусство проявляется садомазохистская чувственность. Искусство — скандал, настоящий камень преткновения для любых нравоучений: и для христианских правых, и для руссоистских левых. Порнография неотделима от искусства, потому что мы видим, чувствуем, а всем нашим ощущениям присущи вуайеризм и ненасытность. Подробнейшее разъяснение этих идей содержится в ренессансном эпосе Эдмунда Спенсера «Королева фей». Эта предвосхищающая кино своими сияющими аполлоническими проекциями поэма содержит массу примеров вуайеризма и садомазохизма, скрыто присутствующих в искусстве и сексе. Западное восприятие — демонический театр ритуальной непредсказуемости. Мы можем и разочароваться увиденным, заглянув в темное зеркало искусства.

Сексуальный объект, произведение искусства, личность: опыт Запада — обособление и разъятие. На непрерывность и текучесть природы он налагает схему разграниченного пространства. Мы произвели аполлоническую демаркацию, чья ритуальная функция — защита от природы; отсюда — сложные уголовные кодексы и детальная эротика правонарушения. Слабость любой радикальной критики секса и общества заключена в отказе признать и то, что для управления демонизмом сексу необходимо его ритуальное закрепление, и то, что общественные репрессии увеличивают удовольствие от секса. Вряд ли есть что-то наименее эротичное, чем колония нудистов! Ритуальное обрамление усиливает желание. Отсюда маска, ремни и цепи садомазохизма.

Западная келейность святости и преступности — прогресс познания в истории человечества. Главные мифы нашей цивилизации — Фауст, запирающийся в рабочем кабинете, чтобы читать книги и искать ключ к тайнописи природы, и Дон-Жуан, объявляющий войну именем удовольствия и исчисляющий свои победы аполлоническим числом. И тот и другой — келейное эго, обольститель и преступный исследователь, смесь секса, мысли и агрессии. Наш глаз и наш мозг — такие же выделенные природой кельи. Четко очерченная личность каждого из нас — имажистская проекция аполлонической коры головного мозга. Личины — видимые идеи. Все доступные приматам гримасы и театральные позы — мимолетные тени личин. В то время как японский этикет ограничивает подвижность лица, западное искусство со времен эллинизма увековечивало каждый oi генок иронии, тревоги, заигрывания и опасности. Очерчен-ность личности и та напряженность, с которой она отрывается от природы, сделали Запад уязвимым к декадансу. Напряженность ведет к усталости и краху, к «поздним» фазам истории, фазам процветания садомазохизма. Как я покажу далее, декаданс — болезнь зрения, сексуальная интенсификация вуайеризма художника.

При капитализме аполлонические вещи западного секса и искусства добиваются своего экономического триумфа. В последние пятнадцать лет все больше входят в моду марксистские методы исследования литературы. Кажется, будто сознательное восприятие социального контекста искусства автоматически влечет за собой левую ориентацию. Но вполне возможно сочетание авангардистской и капиталистической теорий. Марксизм был одним из последователей руссоизма XIX века, пробужденных к жизни верой в совершенство человека. Его вера в то, что первичным двигателем истории являются экономические силы, — замаскированная романтическая вера в природу. А это означает, что он схематизирует вздымающееся и опускающееся волновое движение материального контекста жизни человека, пытаясь отрицать извращенный демонизм этого контекста. Марксизм — мрачнейшее образование, выстроенное для защиты от хтонических матерей. Его влияние на современную историографию огромно. «Великий человек» в теории истории — не такое уж упрощение, как считали ранее; мы едва-едва оправились от мировой войны, которая представила эту теорию зловещей истиной. Один человек может изменить ход истории и к лучшему и к худшему. Марксизм — бегство от магии личности и мистики иерархии. Он искажает характер западной культуры, основанной на харизматической силе личности. Марксизм может действовать только в доиндустриальных обществах с гомогенным населением. Поднимите жизненный уровень — и начнется безудержный разгул индивидуализма. Марксизм страшится личности и искусства и цензурует их, но они возвращаются после каждой попытки вытеснения.

Броский и алчный капитализм присущ западной эстетике со времен Древнего Египта. Именно мистика и очарование вещей влекут личность к обладанию ими. Капитализм как экономическая система соответствует дарвинистской линии де Сада, а не линии Руссо. Капиталистическое выживание самого приспособленного описано уже в «Илиаде». Западные личины сексуальности сталкиваются днем и ночью. Бронзовыми доспехами воителей Гомера отсвечивают аполлонические консервные жестянки, забившие супермаркеты — наши храмы Солнца — и соперничающие за наше внимание с телеэкрана. Запад овеществляет личности и персонифицирует объекты. Избыточное многообразие капиталистических продуктов — аполлоничес-кое исправление природы. Торговые марки — территориальные кельи западной идентичности. Сияющие хромированные автомобили, так же как и армии банок и коробок в бакалейных отделах, — экстраполяция жесткой, непроницаемой западной личности.

Капиталистические продукты — своего рода произведения искусства, наводняющие западную культуру. Переносные обрамленные картины появились в период зарождения современной торговли — в эпоху раннего Возрождения. С тех пор