Личины сексуальности - Палья Камилла

Древний двойной стандарт предоставляет мужчинам сексуальную свободу, отказывая в ней женщинам. Феминистки марксистского толка сводят культ женской девственности к ее потребительной стоимости, к ее ценности на мужском брачном рынке. Я бы, напротив, сказала, что существовала и существует биологическая основа двойного стандарта. Первые медицинские исследования убивающей гомосексуалистов болезни выделяли в группу риска мужчин, вступавших на протяжении жизни в контакт более чем с тысячью партнеров. Невероятно. Кто они, эти люди? И вдруг оказывалось, что они всем хорошо известны. Серьезные, приятные в общении, образованные мужчины, не какие-нибудь подонки и головорезы. Какая пропасть разделяет полы! Так оставим же претензию на уравнивание полов и примем ужасную двойственность гендера.

Мужской секс — роман-поиск, исследование и умозрение. Промискуитет мужчин может обесценить любовь, но он же заостряет мысль. Промискуитет женщин — болезнь, утрата идентичности. Вступающая в беспорядочные половые связи женщина загрязняет себя и теряет способность здраво мыслить. Она нарушила ритуальную целостность своего тела. Природа крайне заинтересована в том, чтобы доминирующие мужчины рассеивали свое семя без какого-либо ограничения. Но природе необходима и чистота женщины. Даже женщина свободных нравов или лесбиянка слышит отголосок биологического запрета: не загрязняй свой родовой канал. Благоразумно ограничивая себя, женщина защищает невидимого зародыша. Быть может, в этом причина архетипического ужаса (а не социализированного страха), который многие женщины, в остальном дерзкие, испытывают при виде пауков и других быстро ползающих насекомых. Женщины берегут себя, потому что женское тело — хранилище, девственная оболочка тихой заводи, в которой созревает зародыш. Мужское преследование и женское бегство — не только общественная игра. Двойной стандарт, возможно, один из органических законов природы.

Роман-поиск мужского секса — конфликт между идентичностью и самоуничтожением. Эрекция — надежда на объективность, на способность действовать независимо. Но на вершине успеха женщина возвращает мужчину к своему лону, поглощая и уничтожая его энергию. Фрейд говорит: «Мужчина боится, что женщина заберет у него силу, ужасается, что она заразит его своей женственностью, тем самым доказывая, что он — тряпка»8 . Мужественность вынуждена день за днем изживать женоподобие. Женщина и природа всегда готовы низвести мужчину до мальчика и дитяти.

От соития до менструации и рождения ребенка все сексуальные процессы конвульсивны: напряжение и набухание, спазм, сжатие, выталкивание, облегчение. Тело выкручивается, подобно змее, напрягающейся и меняющей кожу. Секс — не принцип удовольствия, но дионисийская кабала боли-наслаждения. Такой же боли-наслаждения исполнено преодоление сопротивления тела возлюбленной, отчего изнасилование всегда будет реальной опасностью. Секс мужчины — навязчивое повторение: что бы ни написал мужчина в комментарии к своим фаллическим проекциям, его слова придется переписывать снова и снова. Сексуальный мужчина — фокусник, распиливающий женщину пополам, но у змеи голова и хвост живы и способны соединиться вновь. Проекция — проклятие мужчины: вечно нуждаться в чем-то или в ком-то, чтобы достичь целостности. Таков один из истоков искусства и секрет исторически сложившегося господства мужчин. Художник — мужчина, ближе других подошедший к имитации величественной самодостаточности женщины. Но художнику нужна его проекция, искусство. Лишенный возможности творить художник страдает, как Леонардо, от адских мук. Самая известная в мире картина, «Мона Лиза», изображает самодовольную обособленность женщины, с двусмысленной улыбкой взирающей на то, как суетятся и впадают в отчаяние ее многочисленные сыновья.

Все великое в западной культуре возникло из вражды к природе. Не Восток, а Запад увидел страшную грубость природного процесса: мощное слепое кружение и перемалывание материи — это надругательство над духом. Утратив Я, мы найдем не любовь и Бога, но первозданную грязь. Это открытие в силу исторических обстоятельств выпало на долю западного мужчины, возвращенного ритмами прилива и отлива вспять, к океанической матери. Именно тому, что он возмутился этим демоническим откатом, мы обязаны величайшими достижениями нашей культуры. Холодный и абсолютный аполлонизм — возвышенный отказ Запада. Аполлоническое — мужская линия, ограничивающая дегуманизирующее величие женской природы.

Природа — вся сплав. Кажется, мы видим объекты, но наши глаза медлительны и пристрастны. Природа цветет и увядает в пульсирующем ритме, вздымаясь и опадая, подобно океаническим волнам. Полностью открывшийся природе и лишенный всех сентиментальных предрассудков дух был бы пресыщен грубым материализмом, неумолимой чрезмерностью природы. Обремененная плодами яблоня — зрелище умиротворенное и живописное. Но снимите розовые очки чувствительности и взгляните снова. Посмотрите на природу, пенящуюся и кипящую, на ее надувшиеся семенники, неизменно рассыпающиеся в бесстрастном цикле расточения, гниения и бойни. От стиснутых со всех сторон икринок до легчайших спор, извергаемых взрывающимися зелеными стручками, природа агрессивна и кровожадна, как осиный рой. Это хтоническая черная магия, к которой мы причастны, как существа сексуальные; это демоническая идентичность, которую христианство так неточно назвало первородным грехом, полагая, что сможет очистить нас от него. Рожающая женщина — самая трудная проблема для принятия католических догматов непорочного зачатия и девственного рождения. Способность хтонической природы рожать — камень преткновения для любой западной теории и для каждого мужчины, ищущего свою идентичность в борьбе с матерью. Природа — кипучий избыток бытия.

Искусство — вот самое мощное оружие против наступательной силы природы. Религия, ритуал и искусства вначале были единым целым, и религиозный или метафизический элемент поныне присутствует в любом искусстве. Сколь бы минималистским ни было искусство, оно никогда не станет просто дизайном. Оно всегда останется ритуализированным переустройством реальности. Художественное начинание всегда — в стабильную коллективистскую эру или в неустойчивую индивидуалистическую — спровоцировано неудовлетворенностью. Любая тема,

избранная и прославленная искусством, грозит обернуться своей противоположностью. Искусство — запираетсяи не хочет впускать. Искусство — ритуалистическое торможение вечно движущегося механизма по имени природа. Первым художником был произносящий заклинание жрец племени, поймавший демоническую энергию природы в мгновении кажущегося покоя. Фиксация — суть искусства, фиксация как запечатление и фиксация как навязчивая идея. Современный художник, просто проводящий линию на листе, все еще пытается укротить некоторый неуправляемый аспект действительности. Искусство--

ворожба. Сила искусства задерживает слушателей на местах, останавливает зрителя перед картиной, не дает закрыть книгу. Созерцание — магический акт.

Искусство — порядок. Но порядок не обязательно справедлив, добр или прекрасен. Порядок может быть произволен, груб и жесток. Искусство не имеет никакого отношения к нравственности. Моральные темы могут присутствовать в искусстве, но лишь как вторичные, просто позволяющие связать произведение искусства с определенным временем и местом. До эпохи Просвещения религиозное искусство было иератическим и церемониальным. После эпохи Просвещения искусству пришлось создать свой собственный мир, в котором место религиозных универсалий занял новый ритуал художественного формализма. Августинианская литература XVIII столетия показывает, что художника привлекает порядок нравственности, а не нравственность порядка. Только либеральных утопистов удивляет, что нацисты были