Личины сексуальности - Палья Камилла

Нынешние успехи женщин в общественной жизни — не переход от мифа к истине, но переход от одного мифа к другому. Появление рациональных, технологичных женщин может потребовать вытеснения неприятных архетипических реалий. Ференци замечает: «Периодические пульсации женской сексуальности (пубертат, менструации, беременности и роды, климактерический период) требуют от женщины вытеснения много более сильного, чем вытеснение, которое необходимо мужчинам»3. В своем споре с мужским обществом феминизм вынужден скрывать ежемесячные свидетельства господства в женщине хтонической природы. Менструация и деторождение — унижение красоты и формы. С точки зрения эстетики это ужасающе грязное зрелище. Современная жизнь с ее больницами и прокладками отдалила и дезинфицировала эти первобытные таинства, поступив с ними так же, как со смертью, которая стала собранием людей по неприятному поводу. То, что внушало благоговение, — выхолощено: нам осталось трепетать и ужасаться.

Похожий на рану разрез женских гениталий — символ неисцелимости хтонической природы. С точки зрения эстетики женские гениталии отвратительны по цвету, неустойчивы по очертаниям и негармоничны по архитектурному строению. С другой стороны, хотя мужские гениталии и могут быть смешны своей подвижной неопределенностью (примечательно, что героиня Сильвии Плат думает об «индюшачьей голове на индюшачьей же шее»1), им присущ рациональный, математически выверенный дизайн, им присущ синтаксис. Это не безусловное достоинство, поскольку оно способно укреплять слишком часто встречающееся у мужчин неприятие реальности. Там, где начинается секс, перестают действовать законы эстетики. Дж. Уилсон Найт заявляет: «Всякая физическая любовь — в известном смысле победа над физическими тайнами и физическими антипатиями»4. Секс неаккуратен и неопрятен, секс — возвращение к тому, что Фрейд называл полиморфной извращенностью ребенка, секс — горячая перегонка жидкостей каждого тела. Святой Августин говорил: «Мы рождаемся между фекалиями и мочой». Такой женоненавистнический взгляд на греховное появление ребенка из родового канала приближается к хтонической истине. Выделения, которые природа не соотносит с полом, могут быть запечатлены в комедии, в чем легко убедиться, вспомнив Аристофана, Рабле, Поупа и Джойса. Экскременты находят свое место в высокой культуре. Менструация же и деторождение — явления слишком варварские для комедии. Их безобразие повлекло за собой радикальную перемену исторического статуса женщины, превращающейся в сексуальный объект, красота которого без конца обсуждается и совершенствуется. Красота женщины — компромисс с ее опасной архетипической притягательностью. Она визуально дает успокоительную иллюзию контроля интеллекта над природой.

Я объясняю неоспоримый исторический факт господства мужчин в искусстве, науке и политике, основываясь на аналогии между сексуальной физиологией и эстетикой. Я покажу, что все достижения культуры — проекция, уклонение в аполлони-ческую трансцендентность, что мужчины анатомически предназначены к проецирующей функции. Но, как показывает история Эдипа, предназначение может стать проклятием.

Теневые стороны сексуальной биографии и сексуальной географии предопределили и то, как мы познаем мир, и то, как мир познает нас. В сознание прорывается лишь то, что уже сформировано демонизмом чувств. Дух — пленник тела. Абсолютной объективности не бывает. Каждая мысль эмоционально нагружена. Каждый отдельный выбор — от цвета зубной щетки до меню завтрака, — будь у нас время или энергия исследовать его, открыл бы свое тайное значение во внутренней драме нашей жизни. Но мы, слабосильные, не допускаем перенасыщения психики. В самом начале истории западноевропейского человечества изобретено убежище от безудержной эмоциональности и агрессивной неупорядоченности женщины и природы — сфера числа, прозрачная математика, отмеченная аполлониче-ской чистотой. Достигшие выдающихся успехов в математике женщины использовали мужскую систему господства над природой. Число — самое привлекательное и самое несотворенное успокоительное средство, страстное желание человеком объективности. Именно к числу прибегает он — а сегодня и она — в стремлении бежать из хтонических трясин любви, ненависти и семейного романа.

О превосходстве логики над эмоциями даже сегодня говорят, как правило, мужчины, а не женщины. Как ни комично, им свойственно говорить об этом в минуты крайнего эмоционального хаоса, который, возможно, ими самими и вызван и перед лицом которого они совершенно беспомощны. Культурная функция мужчин — художников и артистов — охранять дорогу эмоций, ведущую из женских сфер в мужские. В каждом мужчине сокрыта внутренняя женская территория, контролируемая его матерью, освободиться от которой полностью ему не суждено никогда. Со времен романтизма искусство и искусствознание становятся кораблями, отправленными на исследование вытесненной эмоциональной жизни западного человека, хотя этого и не скажешь, исследуя наросшую на их днище мертвящую филологию. Поэзия — нить, связующая дух и тело. Любая поэтическая идея обоснована эмоцией. Каждое слово осязаемо. Множество истолкований, окружающих стихотворение, отражает бурную неуправляемость подчиняющихся только природе эмоций. Эмоция есть хаос. У любой доброй эмоции есть и негативная оборотная сторона. Так что бегство от эмоции к числу — еще одна ключевая стратегия аполлонического Запада в борьбе с Дионисом.

Эмоция — страсть, континуум эротизма и агрессии. Любовь и ненависть — не противоположности: страсти может быть больше или меньше; существуют лишь количественные различия, а не различия между видами страстей. Жить в любви и согласии — одно из крайних противоречий, навязанных христианством своим последователям, идеал невозможный и противоестественный. Со времен романтизма слышны сетования художников и интеллектуалов на церковные регламентации сексуальной жизни, но эти регламентации — лишь второстепенный маневр христианства в войне с языческой природой. Только святой может следовать христианскому кодексу любви.

А святые жестоки в своих крайностях: им приходится игнорировать огромную часть реальности — реальность сексуальных масок и реальность природы. Любовь ко всем означает холодность к чему-то или к кому-то. Вспомним: сам Иисус был неоправданно груб со своей матерью в Кане.

Хтоническое излишество эмоций — мужская проблема. Мужчина вынужден сражаться с присущей женщине и природе чудовищностью. Он может приобрести самость, только высвободившись из демонического облака, которое в противном случае поглотит его, — из материнской любви, а ее с тем же успехом можно было бы назвать и материнской ненавистью. Материнская любовь, материнская ненависть, любовь-нена-висть матери или к матери — один мощный конгломерат природной силы. Политическое равенство женщин не многое меняет в этой сумятице чувств, находящейся выше и ниже политики, вне схем общественной жизни. Борьба матери и сына закончится лишь тогда, когда дети будут появляться на свет только из пробирок. Но когда тоталитарное будущее отнимет воспроизводство у женщин, исчезнут и аффекты, и искусство. Люди станут машинами, без боли, без удовольствия. У воображения — своя цена, и платить ее приходится ежедневно. Нам не отменить ограничивающих нас биологических законов.

Что природа дала мужчине для защиты от женщины? Здесь мы подходим к самому истоку культурных достижений мужчины, прямо и непосредственно связанных