Личины сексуальности - Палья Камилла

на все свои несовершенства, традиционный брак контролировал хаос либидо. Когда престиж брака невысок, наружу вырывается во всей своей опасности демонизм сексуального влечения. Индивидуализм, не ограниченное обществом Я, влечет за собой непристойное подчинение природным инстинктам. Все, что начинается с Руссо, заканчивается де Садом. Мистика нашего рождения от смертных матерей окутана демонизмом, который не развеять ребяческими декларациями независимости. Аполлон может отклониться от природы, но не уничтожить ее. Эмоционально и сексуально мы совершаем полный круг. Старость — второе детство, время пробуждения самых ранних воспоминаний. Бросает в дрожь, когда видишь, как коматозные пациенты любого возраста автоматически возвращаются в зародышевую позу, из которой их с трудом выводят медицинские сестры. С рождением нас связывают неистребимые видения чувственной памяти.

Такие психологические школы руссоизма, как феминизм, утверждают, что в основе человеческих эмоций лежит доброта. Логика такой системы не оставляет места для роковой женщины. Я согласна с Фрейдом, Ницше и де Садом в том, что жизнь влечений аморальна. Всякая любовь — битва, борьба с призраками. Мы стоим за что-либо, только выступая против чего-то. Те, кто считает свои сексуальные контакты — с любовником, супругом или случайным знакомым — приятными, временными, легкими эпизодами, не осознают всей сложности происходящих психодинамических процессов, так же как не пропускают в сознание непримиримые противоречия своих сновидений. Семейный роман действует постоянно. Роковая женщина — утонченное воплощение женского нарциссизма, амбивалентного самолюбования, завершающегося либо рождением ребенка, либо превращением в ребенка супруга или любовника.

Мать может стать злым роком для своего сына. Именно против матери возвели мужчины вздымающееся ввысь здание политики и культа неба. Мать — это Медуза, в чертах которой Фрейд увидел кастрирующие и кастрированные женские лобки. Но вместе с тем чудовищные волосы Медузы — извивающееся прорастание природы. Отвратительная гримаса Медузы запечатлевает страх мужчины перед женским смехом. Та, что

дарует жизнь, преграждает путь к свободе. Вот почему я согласна с де Садом в том, что у нас есть право препятствовать навязчивому стремлению природы к воспроизводству через содомию или аборт. Может быть, самая доблестная попытка избежать роковой женщины и победить природу — это мужская гомосексуальность. Отворачиваясь от матери-Медузы в глубоком почтении или крайнем отвращении, мужчина-гомосексуалист становится одним из величайших фальсификаторов западной абсолютистской идентичности. Но, как всегда, побеждает, конечно же, природа, назначая свою цену неразборчивого секса — болезнь.

В незыблемом существовании сексуальной личины роковой женщины проявляется сила влияния эротики, перед которой отступают и этика и религия. Эротика — слабое место общества, открывающее доступ в него хтонической природе. Роковая женщина может быть матерью-Медузой или фригидной нимфой, исполненной аполлонического очарования. Ее холодная недоступность манит, влечет, убивает. Она — не невротик, но — если уж на то пошло — психопат. А это значит, ей свойственна аморальная безмятежность, спокойное безразличие к страданиям других, которые она вызывает и бесстрастно наблюдает, принимая их как свидетельство своей власти. Мистика роковой женщины не имеет достойного выражения в мужском аналоге. Я еще поговорю подробно об одной из самых потрясающих западных сексуальных личин — о прекрасном юноше. Но воплощенный в образе современного плейбоя homme fatal’ опасен тем, что уходит, отправляясь за другой любовью, в другие земли. Это бродяга, ковбой и моряк. Роковая женщина опасна тем, что она останется и всегда будет неподвижной, безмятежной и парализующей. Ее неизбывность — демоническое бремя, вездесущность «Моны Лизы» Уолтера Патера, преграждающей путь всякому развитию. Она — опасный символ извращенности секса. Она убьет.

Эта глава неизбежно подводит нас к теории красоты. Я считаю эстетическое чувство, как, впрочем, и все остальные чувства, отклонением от хтонического. Перемещение из одной области реальности в другую аналогично переходу от культа земли к культу неба. Ференци говорит о том, что в связи с прямохождением животная чувствительность обоняния заменяется человеческим зрением. Суждения глаза категоричны. Он избирает,

что видеть и зачем. Каждый наш взгляд исключает столь же многое, сколько и включает. Мы отбираем, редактируем, подчеркиваем. Наша идея красоты — ограниченное понятие, и, похоже, его не применишь к метаморфизму подземного мира, к катаклизмам хтонического насилия. Мы просто решили изо дня в день не видеть этого насилия. Каждое наше утверждение, что природа прекрасна, — это молитва!

Холодная красота роковой женщины — еще одно преображение хтонического уродства. Самки животных обычно не так красивы, как самцы. Блеклые перья высиживающей птенцов самки — маскировка, защищающая гнездо от хищников. И оперение, и поведение самцов — роскошное зрелище, призванное отчасти производить впечатление на самок и побеждать соперников, отчасти — отвлекать врагов от гнезда. В мире людей ритуальное мужское поведение так же демонстративно, но впервые здесь женская особь становится чрезвычайно привлекательным объектом. Почему? Женщина украшается не просто для того, чтобы повысить свою потребительную стоимость, как стали бы утверждать марксисты-демистификаторы, но для того, чтобы показать, что она желанна. Сознание сделало из нас трусов. Животные не боятся секса, потому что они неразумны. Они действуют, подчиняясь своему биологическому императиву. Разум, позволивший человеку как виду приспосабливаться и процветать, одновременно бесконечно усложнил наше функционирование как физических существ. Мы видим слишком многое и потому вынуждены строго ограничивать свое поле зрения. Желание со всех сторон окружено тревогой и сомнением. Красота, визуальный экстаз, одурманивая нас, позволяет нам действовать. Красота — аполлонический взгляд на хтоническое.

Природа—дарвиновская арена пожирающих и пожираемых. Все фазы размножения определяются аппетитом: сексуальный контакт, от поцелуя до соития, состоит из движений, вызванных едва сдерживаемой жестокостью и алчностью. Долгая беременность человеческой самки и продленное детство ее несамостоятельного в первые семь или более лет ребенка породили агон психологической зависимости, ставший тяжкой пожизненной ношей мужчины. Мужчина справедливо страшится, что его истребит женщина, ведь она — доверенное лицо природы.

Вытеснение — эволюционное приспособление, позволяющее нам существовать под гнетом развитого сознания. Не будь его, наши знания свели бы нас с ума. Грубый мужской сленг называет женские гениталии «slash» («прорезь») или «gash» («рана»). Фрейд замечает, что Медуза обращала мужчин в камень, потому что, впервые увидев женские гениталии, мальчик думает: это рана, из которой вырезан пенис. И это действительно рана, только вырезан из нее насильственным образом ребенок: пуповина — это канат, перерубаемый спасательной командой общества. Сексуальная необходимость возвращает мужчину вспять, к этой кровавой сцене, но он не может вступить в нее без дрожи опасения. И эту дрожь он прикрывает эвфемизмами любви и красоты. Но чем хуже он воспитан — т. е. чем менее он социализирован, — тем острее его чувство животной природы секса, тем вульгарнее его язык. Сквернословящий мужлан — не продукт общественного сексизма,