Господин следователь 16 - Евгений Васильевич Шалашов

всегда — ничего не видели, не слышали, — хмыкнул Казначеев. — Хозяин сказал, что вчера вечером к нему заходил мужчина — пальто цивильное, на голове фуражка чиновничья, спросил: «В каком нумере господин Иванов?», ответ получил, да и прошел. А как обратно визитер выходил, хозяин не помнит, он по делам отлучился — дрова в печку на завтра складывал.

— Приметы запомнил? — оживился я.

— Какие уж там приметы, — отмахнулся главный сыскарь столицы. — Роста среднего, телосложения крепкого, лица не разглядел — темно. Возраст — немолодой, и не старый. Голос обычный — не заикается, не хрипит. Еще борода интересная — рыло заросшее, щеки наполовину чистые, а усов нет.

М-да, приметы не слишком запоминающиеся, но уже кое-что. Рыло заросшее, а усов нет. Не иначе, шкиперская борода. Или, как у покойного президента САСШ Линкольна. Носят у нас такие, сам видел. Коли в цивильном пальто, да в фуражке — точно, что не офицер, а чиновник. Военным можно только в мундире ходить, а нашему брату разрешено с гражданским платьем форменную фуражку носить. Да, хозяин ведь сразу сказал, что фуражка чиновничья.

Не уверен, можно ли считать подобное описание зацепкой? Сколько в столице чиновников — действующих, а еще отставных, под такое описание подойдет? А если мастеровой, напяливший чиновничью фуражку?

Но Казначеев, вместо того, чтобы поговорить со мной, опять пристал:

— Иван Александрович, пойдемте обедать. Нумер запрем, а ключ с собой заберем.

В брюхе у меня что-то забурчало. Не иначе, оно сигнал подает, что коллежский секретарь прав, перекусить бы не вредно. Я нынче не обедал, а до ужина еще далеко.

— А куда пойдем? — спросил я. — Я здешних заведений не знаю. Может, на Невский, где рестораны?

Но коллежский секретарь не был настроен ходить по ресторанам. Он в них вообще не ходит, предпочитая что-то попроще.

— Тут неподалеку хороший трактир имеется, — сказал Александр Алексеевич. — Там и супчик мясной, каша вкусная. Рисовую подают, пшенную. Уж не побрезгуете простой едой?

— Простой-то едой не побрезгую, но трактир-то небось, для извозчиков? — вздохнул я.

Надеюсь, перловкой в трактире не кормят?

— Ну, почему для извозчиков, он для всех, — сказал Казначеев, потом до него дошло. Он-то, в мундире коллежского секретаря еще мог пообедать в одном заведении с извозчиками и мастеровыми, а надворный советник? Вот-вот…

— Мы сейчас у Макарыча для вас какую-нибудь хламиду найдем, — нашелся Александр Алексеевич.

И впрямь, у хозяина гостиницы нашлась старая чиновничья шинель с чистыми петлицами, означающими, что одежда когда-то принадлежала канцеляристу без чина. Носить вещи с чужого плеча мне раньше не доводилось, но все бывает впервые. А шинель, пусть слегка и поедена молью, но запахов нет, да и не особо грязная. Сойдет.

В трактире к коллежскому секретарю и его спутнику в старой шинели, похожему на начинающего свою карьеру чиновника, отнеслись со всем уважением и почтением. Половой нас провел к «отдельному» столику, чья «отдельность» заключалась в том, что он был отгорожен засаленной занавеской от основного зала.

— Вы, Иван Александрович на обстановку-то не смотрите, — слегка виновато произнес Казначеев, словно оправдываясь. — Бедненько здесь, лавки и столы простые, без скатертей, зато все чисто. Посуда у них тоже всегда чистая, посетителей не обманывают, не слышал, чтобы кто-то расстройством желудка маялся. А самое главное — если извозчики сюда ездят, значит, трактир хороший.

Ну да, ну да. Наслышан я про такие трактиры, в которых и миски не моют, а наливают новому посетителю в ту посудину, которую вернул прежний. И с наличием извозчиков та же примета, как в моем времени — если в забегаловке на трассе едят дальнобойщики, не отравишься.

Половой нас спрашивать не стал — что, мол, угодно, а сразу же притащил миски с супом, и кашей.

Супчик был на самом деле неплох. С мясом, с какими-то овощами. Александр Алексеевич, съев половину миски, вывалил туда свою кашу.

— Со службы привычка осталась, — усмехнулся коллежский секретарь. — Бывало, борщ наваристый дают, а каша сухая, масло закончилось и жира нет. Так мы гущу выхлебаем, а кашу туда…

Я не нашелся, что ответить, но по примеру опытного товарища тоже бухнул кашу в остатки супа. Попробовал. А ведь и неплохо получилось, но сделай я нечто подобное на каком-нибудь званом обеде, или в ресторации, меня не поймут. Вот, Аньке бы подобное сошло с рук, да не просто сошло, а ее примеру последовали бы все остальные, решив, что это последний писк ресторанной моды.

Когда брал в руки миску с кашей, удивился легкости. Сначала не понял, потом сообразил, что она деревянная.

— Ничего себе! — удивился я вслух, а в ответ на вопросительный взгляд Казначеева пояснил: — Ни разу не видел, чтобы миски из дерева подавали. Ложки, подносы всякие, тарелки какие-нибудь под хлеб или пироги, это ладно. Но под кашу?

Казначеев посмотрел на меня с неким недоумением. Пожав плечами, сказал:

— Так это ж трактир, посуды не напасешься. И выпившие заходят, да и неловкости случаются. Глиняные-то бьются, а деревянные — они прочные. Колются, конечно, если от большой дури об пол стукнуть, но года три или четыре служат. Под щи с супами дерево не годится, разбухнет, и вкус не тот, а под кашу — так отчего бы не ставить? Мыть такие труднее, нежели глиняные, но все чисто.

Я еще раз осмотрел миску. Какая-то она непривычная, грубоватая.

— Странно, — опять изумился я. — Такое впечатление, что посудину не на токарном станке точили, а вырезали вручную. Вон — следы от стамески видны. Такая работа дороже глины встанет.

— Не, не скажите, — не согласился со мной Казначеев. — Это же Илакинская артель сработала, такая миска копейки стоит.

— А что за артель? — заинтересовался я.

— Петр Илакин — младший сынок купца Илакина, у которого четыре пивоварни, во время турецкой войны воевать убежал. Повоевал, с войны вернулся с медалями, но без руки. Отец, понятное дело, попереживал, но рад-радехонек, что жив сынок. Он бы младшенького женил, да к какому-нибудь делу приставил — все-таки, одной руки нет, но вторая-то на месте, а Петр сказал — сам себе дело отыщу. Отец перечить не стал — мол, живи как хочешь, денег тебе на первое время дам. А младший снял пару сараев по Неве, крыши там перекрыл, печки поставил, а потом начал собирать вокруг себя таких же как он — слепых, безногих, безруких. И солдат, и мастеровых, которые на фабриках увечья получили. Немало у нас убогих, которые не хотят в богадельне сидеть, или за счет родственников жить. Стали увечные деревянную посуду делать. Поначалу-то все косо да криво,