В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

Настроение у Мэллори изменилось, когда экспедиция наконец собралась в полном составе. Он глубоко восхищался Нортоном, был рад снова увидеть Сомервелла, сразу же подружился с Хингстоном, а Оделла назвал «одним из лучших». Также Мэллори был в восторге от Джона Ноэля, который «по-прежнему оставался неутомимым изобретателем». Во время морского путешествия Мэллори хорошо познакомился с Битэмом и Хазардом и нашел их интересными и располагающими к себе людьми. Ирвин же был просто восхитителен: он оказался не только гением-механиком, но и увлеченным фотографом. Джон Макдональд буквально в последнюю минуту согласился контролировать почтовое сообщение, это было гарантией, что письма и посылки будут доставляться и отправляться без сбоев. Пожалуй, наиболее радостную новость сообщил Хингстон, по словам которого генерал Брюс был «в отличном настроении и выглядел идеалом здорового мужчины». На приветственном ужине, устроенном вечером женой губернатора Бенгалии леди Литтон, тосты были многочисленными и искренними. «Мы отличная экспедиционная партия», – писал Мэллори Рут. Нортон тоже был очень доволен: «Вряд ли бы удалось подобрать более сильный состав участников».

На следующий день Мэллори и Ирвин занялись переупаковкой снаряжения. Альпинистам выделили по два мула каждому, один мул мог нести 72 килограмма. Палатка Уимпера весила 27 килограммов, поэтому Ирвину пришлось разделить свою поклажу. У него было три чемодана, один большой саквояж, еще одно багажное место занимали четыре ледоруба и географические карты Эвереста и окрестностей, и имелся еще один маленький чемодан с фотоаппаратами, биноклями и другими хрупкими вещами. Налегке никто из участников не путешествовал. Ирвин решил сыграть партию в теннис с леди Литтон и закончил упаковку багажа только ранним утром 24 марта.

Марш в Тибет начался 26 марта, экспедиция снова разделилась на два отряда, чтобы не перегружать гостевые дома. Первым стартовал отряд в составе генерала Брюса, Сомервелла, Хазарда, Битэма, Ноэля и Джеффри Брюса. Следом к Эвересту отправились Нортон, Хингстон, Мэллори, Оделл, Ирвин и Шеббер. Но был и третий караван, состоявший из 10 мулов, груженных только деньгами. В 1923 году тибетские власти изъяли почти все серебряные монеты в стране, и британцам пришлось в расчетах с тибетцами пользоваться только медью и везти с собой 70 тысяч медных монет[134].

Наиболее интересны впечатления тех, кто попал в Гималаи впервые. Хингстона очаровали буддийские молитвенные флаги, «узкие и высокие, закрепленные на больших шестах», исписанные «мистическими словами» и постоянно находящиеся в движении. «При малейшем трепете, – писал он после первого дневного перехода, – тысячи молитв уносилась горным ветром». Шесть дней спустя, когда Хингстон с трудом поднимался на перевал Джелеп-Ла, тон его записей несколько изменился: «Перевал украшен флагами. Носильщики повесили новые флажки, добавили новые камни к уже сложенному туру, и все произносили свою монотонную молитву “Ом мани падме хум”. Но сколь ничтожной кажется эта религиозная церемония в мире снежных гор. Вокруг возвышается монумент вселенской мощи, а они поклоняются гирляндам с флажками».

Сэнди Ирвин, когда не любовался бабочками, не фотографировал, не пробовал новые блюда и не выспрашивал всех о диковинных привычках местных жителей, с головой уходил в работу, фактически в одном лице являясь передвижной ремонтной мастерской – чинил штатив Оделла, возился со своими наручными часами и так далее. В Калимпонге он первым делом проверил кислородное оборудование и перепаковал переносные рамы и баллоны для предстоящего долгого путешествия. Ирвин с ужасом обнаружил, что производитель полностью проигнорировал его инструкции. В письме, написанном другу из Педонга 28 марта, Ирвин жаловался: «Им не понравились мои усовершенствования, но то, что они прислали, безнадежно и ломается едва ли не при каждом прикосновении, протекает, до смешного неуклюжее и тяжелое». Тщательный осмотр показал, что из 90 баллонов 15 уже были пусты, а 24 начали протекать еще до доставки в Калькутту. «О боги! – восклицал Ирвин. – Один баллон я сломал сегодня, просто вынимая его из упаковочного ящика». В итоге он доложил генералу, что все кислородные комплекты, за исключением одного, в той или иной степени были повреждены при транспортировке.

Имея под рукой ограниченное количество инструментов, Ирвин принялся спасать что можно. Надо было придумать новую конструкцию, которая стала бы и легче, и функциональнее, чем сомнительного качества изделия Siebe Gorman. И за месяц Ирвин добился большего, чем инженеры компании за два года. Это можно назвать потрясающим достижением. А то, что такая необходимость вообще возникла, – результат отсутствия Джорджа Финча в экспедиции 1924 года.

Инженеры Siebe Gorman проигнорировали предложение Ирвина в первую очередь потому, что двадцатиоднолетнему парню не хватало авторитета. Комитет Эвереста после разрыва с Финчем не сильно зацикливался на проблеме кислорода. Ни один новый участник экспедиции 1924 года не имел опыта работы с кислородным оборудованием. Прошло полгода, прежде чем Комитет назначил ответственным за кислород Ноэля Оделла, который не заинтересовался этой задачей, так как сам являлся противником идеи использования баллонов. Если бы не случайность с Сэнди Ирвином, которого выбрали буквально в последнюю минуту и который обладал талантом к технике, экспедиция, скорее всего, осталась бы без экспериментального новшества, которое сыграло решающую роль в 1922 году. С учетом полученного опыта и данных такое пренебрежение со стороны Комитета можно назвать преступным. Дуглас Фрешфилд сравнил упорное сопротивление кислородной идее с отказом Роберта Скотта использовать собак в полярных исследованиях: «Если вершина Эвереста будет взята, какая разница, никто не будет задаваться вопросом, с кислородом это сделано или без. Можно приписывать себе в заслугу восхождение на Маттерхорн без веревки или ледоруба, в парадных туфлях или в короткой рубашке. Более трагическая параллель – прискорбное предубеждение против использования ездовых собак в Антарктике».

* * *

Когда экспедиция 2 апреля достигла Ятунга, возникла серьезная проблема. Пообещав Комитету Эвереста пройти медицинское обследование перед отъездом из Дарджилинга, генерал Брюс на десятый день пути наконец-то нашел время. В своем втором отчете в Лондон, надиктованном Джону Ноэлю, который занял место Морриса в качестве секретаря экспедиции, генерал был настроен оптимистично. «В соответствии с полученными указаниями я отдал себя на милость Хингстона, который обследовал каждый квадратный сантиметр моего тела. Хингстон пришел к выводу, что Ларкинс был слишком жесток в своем вердикте и что мне можно продолжать. Все в порядке».

Однако генерал представил все в розовом свете. Хингстон, шедший со второй группой, на самом деле был обеспокоен состоянием Брюса. «К сожалению, – отмечал он, – я обнаружил, что генерал не в лучшей форме. Он простудился при подъеме на перевал, ему придется сбавить обороты в походе по Тибету». В тот же день Ирвин записал в своем дневнике, что Брюс «выглядел не очень». Сомервелл отметил, что генерал явно «чувствует себя не в своей тарелке, у него жар, и он не выглядит здоровым». Мэллори в письме к Рут выразил обеспокоенность тем, что Хингстон назвал пульс Брюса «нехорошим».

Тучи над экспедицией сгустились, когда она прошла вверх по долине Чумби