Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

мой ежедневный выбор. Ты не можешь выбирать между любовью и ненавистью. Я не хочу быть похожим на Тома Реддла. Урок первой войны состоит в том, что любовь побеждает все, когда люди верят в нее. Мы должны выбирать между тем, что легко, и тем, что правильно. Если мы ошибемся, то никогда не победим его.

— Ты обвиняешь меня в том, что я хочу сделать легкий выбор? — Гермиона была совершенно ошеломлена.

— Ты хочешь использовать темные искусства, потому что уверена, что они более «эффективны». Поэтому да, я бы сказал, что это выбор в пользу легкого, а не правильного. — Гарри был бледен, а его кулаки — сжаты так, что побелели костяшки пальцев. — Борьба между добром и злом — это испытание. И ты не просто проиграла это сражение сама, Гермиона, ты ещё пытаешься переманить на свою сторону все Сопротивление. Какое-то время я думал, что это из-за того, что ты проводишь слишком много времени со Снейпом. Но теперь я понимаю, что только ты виновата в этом. Ты действительно веришь в свою правоту.

Гермионе больше не нужно было притворяться рассерженной и злой. Она усмехнулась ему прямо в лицо.

— Конечно, я в это верю. Вспомни о Колине, Гарри. Вспомни, как он умирал у тебя на глазах, а затем умножь это чувство. Умножь на потери от каждого сражения и рейда за последние три года. Это... — она резко обвела рукой вокруг себя, — было всей моей жизнью с того момента, как я вернулась с обучения. Каждый день видеть, как умирают мои друзья.

— Ты не рассказала мне ничего нового, Гермиона, — голос Гарри дрожал, и он наклонился к ней, сверкнув зубами. — Они были и моими друзьями. Я сам их тренировал. Я сражался вместе с ними. Я готов был умереть за них. И я сделал все необходимое, чтобы спасти их. Но когда дело доходит до выбора светлой и темной магии... ничего не будет важнее этого. Ничего не стоит того, чтобы отдаваться темным искусствам, независимо от того, какую цель ты преследуешь. Орден всегда будет символизировать свет.

Что-то внутри Гермионы щелкнуло.

— Ты не являешься светом, если позволяешь людям жертвовать собой, чтобы сохранить свои руки и душу чистыми, — она презрительно усмехнулась ему.

Гарри побледнел.

— Как ты смеешь? — наконец произнес он дрожащим от ярости голосом. — Да как ты смеешь, мать твою? Я никогда... никогда не буду просить кого-то умереть за меня. Все, чего я когда-либо хотел, это чтобы люди перестали умирать из-за меня. Я не хочу быть Избранным. Я не хочу этой гребаной войны. Все, чего я когда-либо хотел... это иметь семью. Люди в этой комнате — все, что у меня осталось. Мои родители умерли. Они пожертвовали собой, веря в любовь, а не в ненависть, и в чем теперь ты хочешь меня убедить? Что они были не правы? Что, если бы они были такими же умными, как ты, они до сих пор были бы живы? Мой крестный отец мертв. По крайней мере, твои родители сейчас где-то живые и в безопасности. У меня нет такого утешения. Я умру с улыбкой на лице, если это потребуется, чтобы выиграть эту войну. Я буду сражаться столько, сколько потребуется. Но я не позволю людям отравлять свои души. Я не потребую от них, чтобы они следовали во тьму, и не буду подавать подобный пример Сопротивлению.

Он пристально посмотрел на Гермиону, и она почувствовала, как от него исходят волны ярости. Это ужасно напомнило ей о Драко.

— Рон был прав, — добавил Гарри через мгновение. Ярость в его голосе внезапно исчезла, он казался почти опустошенным. — Ты чертова стерва и действительно не понимаешь целей Ордена.

— Защита волшебного и маггловского мира от Тома Реддла и Пожирателей Смерти, — тихо сказала Гермиона. — Такова цель Ордена Феникса.

Она встала и мгновение смотрела на Гарри сверху вниз, запоминая его взглядом, прежде чем отвернуться.

— Но, наверное, ты прав, я и правда чертова стерва. Не думаю, что сейчас есть какой-то смысл отрицать это, — она сдавленно рассмеялась. — Похоже, это единственное, о чем мне постоянно твердят. Надеюсь, ты прав насчет войны, Гарри. Я очень надеюсь, что того, что ты делаешь, будет достаточно.

Гермиона развернулась и вышла из коттеджа.

Она прошла через сад и направилась к холмам за ним. И продолжала идти. Ее сердце билось так сильно, что это причиняло нестерпимую боль. Кровь так громко стучала у нее в ушах, что девушка едва слышала шум ветра, хотя и чувствовала, как он холодит ее щеки.

Наконец она остановилась и оглядела бесконечную белизну, окружавшую ее. Это было прекрасное Рождество. Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз видела снег в рождественскую ночь.

Ее руки и ноги онемели от холода. Она хотела остаться здесь навсегда. Остаться здесь и замерзнуть. Это не стало бы хуже того положения, в котором она уже находилась.

Ей не хотелось думать о том, как ужасно она сейчас себя чувствует. Как сильно болела ее голова. И ее сердце тоже. В груди у нее словно разверзлась бездна. Она была разорвана на части, и ей было больно. Гермиона ощущала агонию, холодную, как зима вокруг, поселившуюся внутри нее самой.

— Гермиона! — голос Джинни прорезался сквозь ветер.

Она обернулась.

— Гермиона... — Джинни пробиралась к ней по снегу. — Что случилось? Зачем ты так поступила?

Гермиона тупо уставилась на Джинни:

— Поступила как?

— Ты сделала это нарочно... я видела... чтобы Гарри разозлился и позволил тебе уйти. Почему? Он и Рон — это все, что у тебя осталось. Они частенько забывают об этом, но я это знаю. Почему ты это сделала? Чего ты боишься? Еще до того, как Гарри подошел к тебе, ты сидела на диване и выглядела так, словно присутствуешь на наших похоронах. Что случилось?

Гермиона молча смотрела на Джинни, дрожа на морозе в слизеринском зеленом.

Джинни подняла руку с палочкой и наложила на нее согревающее заклинание.

— Я... — начала Гермиона, но тут же замолчала на несколько секунд. — Я больше не могу этого продолжать, Джинни. Я не могу притворяться, что все будет хорошо. Даже если мы завтра победим, я не собираюсь менять свое мнение о том, что мы могли бы поступить лучше. Темные искусства могли бы сократить войну и спасти бойцов Сопротивления.