Вселенная Достоевского - Анастасия Першкина

значат христианство, Библия и сам образ Иисуса Христа. Плюс в 1860-е годы он руководит СМИ, журналом «Время», и сама позиция редактора, который читает, правит, переписывает, дописывает чужие тексты и принимает решения, взращивает в нем уверенного в своей правоте человека. Единственные люди, с которыми он спорит и которые вторгаются в его текст, – редакторы журналов, где он печатается, и цензоры.

Главный редактор в его жизни – это Михаил Никифорович Катков. Из пяти больших произведений четыре романа с убийствами напечатаны как раз в «Русском вестнике» у Каткова: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы». «Подросток» печатается в «Отечественных записках» Некрасова в 1870-е годы.

Катков очень сильно влияет на то, что происходит в текстах, и часто делает все самостоятельно. Например, он правит даже «Преступление и наказание». Его правке подвергся разговор Раскольникова с Соней – та известная сцена, где убийца и блудница сошлись над великой книгой. Там Раскольников должен был вести себя порезче, активнее отстаивать то, что он не тварь дрожащая, а право имеет, – в итоге все было редуцировано. Масштабнее всего Катков и вообще редакция журнала «Русский вестник» вмешались в роман «Бесы», из которого была исключена глава «У Тихона» – исключена по причине того, что там изображалось растление молодой девушки, которое редакция сочла перебором. Работа по-прежнему шла в безумном темпе, когда нет времени объяснять, нет времени переделывать, – глава просто выкидывается, какие-то небольшие идеи перетягиваются в остальной текст, и Достоевский двигается дальше. Но Катков – главный человек, чье желание влияло на тексты Достоевского. Буду печатать или не буду – в этом смысле он хозяин.

Если на Достоевского и влияли мнения, то скорее не читателей, а коллег-журналистов. В частности, в «Дневнике писателя» он снова ступил на публицистическую стезю, не только писал художественные тексты, но и реагировал на действительность, и в его текстах нашли отражение споры, которые он вел как редактор «Гражданина» и автор «Дневника писателя». Но в романах Достоевский отображал эти споры, показывая, как этот человек не прав. Это не карикатуры – писатель использовал тех, кто ему не нравился в журналистике и литературе, как прототипы не самых симпатичных персонажей в произведениях.

Но что же было в XIX веке и его восприятии с хваленым хрестоматийным психологизмом Достоевского? Мы-то сейчас, ведомые учебниками и учителями литературы, как раз привыкли говорить о том, что он особым психологом был, хорошо чувствовал человеческую натуру, душу ведал и отражал это в своих текстах. Так мы воспринимаем его произведения сейчас, что в том числе сформировано литературным каноном. Как же реагировали читатели XIX века? Опять-таки, судя по всем типам текстов – и критическим работам, и письмам, и воспоминаниям, психологизм как таковой читатели XIX века воспринимали гораздо проще, чем мы.

Если бы я сейчас объясняла, что такое психологизм Достоевского, на маленьком примере, я бы привела следующую цитату из «Преступления и наказания». Это фрагмент очередной встречи Раскольникова и Порфирия, где они играют в следовательско-преступнические кошки-мышки. Начинает Порфирий.

– Что? Бумажка? Так, так… не беспокойтесь, так точно-с, – проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это, взял бумагу и просмотрел ее. – Да, точно так-с. Больше ничего и не надо, – подтвердил он тою же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом, взял ее опять со стола и переложил к себе на бюро.

– Вы, кажется, говорили вчера, что желали бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? – начал было опять Раскольников, – «ну зачем я вставил кажется? – промелькнуло в нем как молния. – Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» – мелькнула в нем тотчас же другая мысль, как молния.

Я бы объясняла здесь психологизм Достоевского как двойную рефлексию, которой, очевидно, у него по ощущениям больше, чем у других авторов. Не будем обеднять всю остальную русскую литературу – какого писателя ни возьми, герои будут рефлексирующие, все они думают о том, что говорят и делают, оценивают себя. Особенность героев Достоевского в том, что у них рефлексии как будто слишком много. Она давит на них – и она давит на нас. В данном фрагменте это реализовано в буквальном удвоении: герой произносит фразу, тут же дает ее анализ, а потом анализирует уже результаты этого анализа.

Как уже сказано, XIX век смотрел на психологизм «Преступления и наказания» значительно проще. Буквально психологизмом считали описание мыслей и чувств преступника, за чем и готовились следить. Интересно, что основу этого психологизма видели не в особом методе выдумывания, продумывания и сердцеведения – скорее, упрощали вопрос и подозревали самого Достоевского в совершении преступлений. Небольшая цитата из газеты «Гласный суд» за 1867 год (в это время роман уже был опубликован целиком). Издание, интересующееся уголовными процессами, публикует рецензию на «Преступление и наказание», и там есть такой пассаж.

Начало этого романа наделало много шуму, в особенности в провинции, где все подобного рода вещи принимаются от скуки как-то ближе к сердцу. Главнейшим образом заинтересовала всех не литературная сторона романа, а, так сказать, тенденциозная: вот, мол, студент ведь старуху-то зарезал, следовательно, тут-того, что-нибудь да не даром. <…> С этого именно времени научное слово «анализ» получило право гражданства в провинциальном обществе, которое прежде его совсем не употребляло, – и новое слово, как видно, пришлось по вкусу. Только, бывало, и слышишь толки: «Ах, какой глубокий анализ. Удивительный анализ!..» – «О да! – подхватывала другая барыня, у которой и самой уже возбудилось желание пустить в дело это новое словечко, – анализ действительно глубокий, но только знаете ли что? – прибавляла она таинственно, – говорят, анализ-то потому и вышел очень тонкий, что сочинитель сам был…» – при этом дама наклонялась к уху своей удивленной слушательницы… «Неужели?..» – «Ну да, зарезал, говорят, или что-то вроде этого…»

Неизвестно, действительно ли анонимный автор газеты «Гласный суд» слышал подобный разговор между двумя барынями, придумал его или додумал. Но симптоматично, что ему было важно зафиксировать именно такой диалог и такой взгляд на анализ у Достоевского. Видимо, сценка соответствовала его собственным ощущениям от текста.

Интереснейшее свидетельство о психологизме Достоевского зафиксировано в воспоминаниях Сергея Львовича Толстого, сына великого русского писателя. Он приводит суждение Тургенева о психологической манере Достоевского. Я сразу оговорюсь о всех проблемах этого источника: это воспоминания, в которых пересказаны чужие слова. Но что имеем, то имеем, цитата в любом случае интересная. Что говорил Тургенев?

«Знаете, что такое обратное общее место? Когда человек влюблен, у него бьется сердце, когда он сердится, он краснеет и т. д. Это всё общие места. И у Достоевского всё делается наоборот. Например, человек встретил