Вселенная Достоевского - Анастасия Першкина

Публику, с одной стороны, поразило описание условий, в которых люди живут в острогах, – описание общих казарм, где все вынуждены пребывать вместе; если есть деление на какие-то партии и фракции, то они вынуждены взаимодействовать, присутствует агрессия. Также поразительным было то, что в одном помещении встречаются люди, отправленные на каторгу за деяния разной степени тяжести: воры, политические преступники оказываются рядом с настоящими убийцами, причем с убийцами случайными, которые совершили одно преступление, и с так называемыми рецидивистами и душегубами, которые собственными руками сжили со свету многих людей. Поражает быт, еда, которую описывает Достоевский, работы, в том числе тяжелые, которые вынуждены выполнять люди, отношение острожного начальства – все то, о чем люди могли догадываться, читая официальные документы: так существует острог, за такие преступления туда отправляют, такие выполняются работы. Здесь все это наполнялось живыми подробностями, и, главное, туда вписывались живые люди.

Достоевский, что еще очень важно, в каждом из преступников пытался увидеть человека, и человека с историей, рассказать, как он дошел до преступления и как он живет после, в каком психологическом состоянии находится. Впечатляло обратное очеловечивание тех, кого законодательная система как раз как будто выписала из человеческого звания и буквально отдала под действие другого закона, отличного от того закона, по которому живут все остальные подданные Российской империи.

Находились издания, которые, наоборот, Достоевского упрекали в том, что он занимается если не ерундой, то чем-то второстепенным. 1860-е годы – время обличения общественных язв, указания на проблемы. Например, журнал «Отечественные записки» как раз включил Достоевского в число таких пустых обличителей, которые просто нашли проблему – обстоятельства сложились так, что он ее увидел, – и хотят о ней рассказать. И на самом деле текст не имеет ни полемической, ни общественной, ни художественной ценности – пустое обличение острогов.

Некоторые авторы, наоборот, были крайне благосклонны к Достоевскому как к художнику. Например, журнал «Светоч» и его автор Александр Милюков называли Достоевского новым Вергилием, который своего читателя и вообще коллективного читателя XIX века проводит по кругам острожного ада (как Вергилий – в «Божественной комедии» Данте). Здесь, правда, важно упомянуть, что и Милюков, и журнал «Светоч» дружественно относились к братьям Достоевским; со многими сотрудниками редакции журнала «Время» Достоевские познакомились в журнале «Светоч» и переманили к себе. Они скорее люди одного лагеря, одной идеологии, а у них принято именно хвалить друг друга.

Но лестное сравнение с персонажем «Божественной комедии» перетекает из критики и в некоторые личные документы, современные первому изданию «Записок из Мертвого дома». По крайней мере, об этом пишет Александр Герцен. Он наслышан про текст Достоевского, многим своим корреспондентам в России и путешествовавшим из России в Европу долго писал и очень просил, чтобы ему привезли «Записки из Мертвого дома». Потом, когда он все-таки их прочитал, в «Колоколе» за авторством Герцена было высказано много хорошего в адрес этого текста, и позже в ретроспективных текстах Герцен называл произведение Достоевского одним из главных памятников николаевской эпохи, изображавших ужасы николаевской России.

Здесь, конечно, играла роль политика: Герцен как политический мыслитель, каким он себя иногда представлял, воспринимал вопросы каторги и суда болезненно. И «Записки из Мертвого дома» ему были важны именно как критика николаевской России. Достоевский здесь бы с ним поспорил, потому что в этом тексте он как-то особо не концентрировался на том, в правление какого царя происходит то, что он описывает, – ему в принципе каторга не нравилась.

Из современников, читателей и мемуаристов еще нужно упомянуть Льва Николаевича Толстого, который был в абсолютном восторге и, не будучи лично знакомым с Достоевским, не вступая с ним в личную переписку, через общего знакомого Николая Николаевича Страхова просил поблагодарить Достоевского и сказать, что он его любит, – настолько сильное было потрясение.

Но из всей истории реакции современников на «Записки из Мертвого дома» самой иллюстративной ситуацией будет та, которая сложилась в так называемом демократическом лагере. В 1860-е годы лагерь этот представлен в первую очередь двумя изданиями – «Современником» (в меру спокойный, демократический журнал) и «Русским словом» (более радикальный). В «Современнике» не публикуется отдельного обзора на «Записки из Мертвого дома», хотя известные авторы журнала, будь то Чернышевский или Добролюбов, вскользь, впроброс говорят по несколько хороших слов об этом тексте Достоевского. Но в одном из номеров в апреле 1863 года, видимо, на шутку над Достоевским и его текстом замахивается Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Делает он это в юмористическом приложении к журналу «Современник», которое называлось «Свисток».

Там публикуется шуточный список статей для последующих номеров, составлен он как раз Салтыковым-Щедриным, и в этом списке фигурирует следующий текст: «"Опыты сравнительной этимологии, или Мертвый дом", по французским источникам. Поучительно-увеселительное исследование Михаила Змиева-Младенцева». Неизвестно, был ли задуман уже этот текст, писался ли он и мог ли он выйти в печать, но против такой заявки журнала «Свисток» и лагеря «Современника» – напоминаю, более-менее спокойного и нейтрального – возмутилось радикальное «Русское слово», которое скорее ругало таких людей, как Достоевский, – но тут оно пошло ругать Салтыкова-Щедрина.

Один из критиков «Русского слова» Варфоломей Зайцев в статье «Перлы и адаманты нашей журналистики» писал:

Можно сколько угодно ругать «Время»; оно действительно безобразно; но смеяться над «Мертвым домом» – значит подвергать себя опасности получить замечание, что подобные произведения пишутся собственной кровью, а не чернилами с вице-губернаторского стола[6].

Здесь намек именно на Салтыкова-Щедрина, который занимался не только литературной деятельностью, он был, собственно, вице-губернатором и государственным чиновником. В этом смысле «Мертвый дом», произведение автора или идейного лагеря, который неприятен что «Современнику», что «Свистку», что «Русскому слову», стал поводом для того, чтобы внутри этого лагеря два издания влегкую поссорились между собой, потому что текст был важный для всех и был очень хорошо воспринят.

А теперь перейдем к более знакомому всем тексту, чтобы соотнести собственные читательские реакции на него с тем, что думали, писали и рассказывали друг другу современники. Это роман «Преступление и наказание». В чем сходятся все – и критики, и мемуаристы: абсолютным хитом, многообещающим текстом стала первая часть. После публикации первой части «Преступления и наказания» и в переписке автора с корреспондентами, с редактором, в критических статьях наблюдался подъем интереса. Людей действительно заинтересовала тема преступления – видимо, по следам «Мертвого дома», – того, о чем рассказывал этот текст. Все ждали чего-то такого.

Всем понравилась завязка романа, убийство старухи-процентщицы, и задел на то, что далее нам будут показывать психологию убийцы. Например, колумнист газеты «Неделя» в первой половине 1866 года пишет:

Главной видимой целью автор поставил себе психологический анализ преступления, причин, к нему ведущих, и его последствий. Эту задачу г.