Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

мундире, но без брюк и трусов, что было очень унизительно. Его привязали так, чтобы он не мог шевельнуться, а рот плотно заклеили полоской ткани, на которой химическим карандашом было выведено: «ЗАЛОЖНИКИ».

На груди у него висела табличка с листом бумаги, напечатанная на машинке: «Любая попытка использовать заложников приведёт к тому, что все виновные будут казнены с использованием изуверских методов. Ваша охрана — ничто. Ваша жизнь — в наших руках. Военный трибунал 13-й бригады специального назначения войск НКВД».

И рядом — чёткий, черный оттиск нашей печати с цифрой «13».

— Уходим, — тихо скомандовал я.

Когда на рассвете немецкий гарнизон вышел на построение, площадь огласил дикий вопль. Кляйн, ещё живой, но бледный, с безумными глазами, смотрел на своих подчиненных с того самого столба. Вся жестокость, с которой он относился к другим, теперь отразилась в его глазах — он понимал, что для него всё кончено. С такими ранами не живут, и он вскоре умрёт. Но самое страшное для них было не это. Самым страшным было понимание того, что мы смогли проникнуть в сердце их гарнизона, обмануть охрану и сделать что угодно с их офицером, не встретив сопротивления.

Когда фон Штейнер вышел на крыльцо комендатуры и увидел эту картину, он побледнел. Он понял главное: с этого момента «заложники» перестали быть для немцев козырем. Они стали их проклятием, потому что за каждую их волосинку, упавшую с головы, «тринадцатые» теперь будут снимать с них скальпы, причём в прямом смысле этого слова.

Вся 213-я дивизия вздрогнула. Слухи о «ночном кошмаре» превратились в осязаемый ужас. Кляйна, конечно, сняли, но он уже был не жилец, он молчал, так как перед этим доктор ввёл ему ударную дозу морфина, чтобы снять боль. Жить ему оставались считанные часы. Обширные повреждения кишечника с начавшимся абсцессом из попавшего в кровь содержимого этого самого кишечника не оставляли ему шансов.

Я знал, что теперь ни один немец в этом районе не будет спать спокойно. Мы посеяли панику, которая была опаснее любой пули. Мы начали превращать их жизнь в ожидание неизбежной расплаты. Конечно, немцы попытаются нас остановить, но я был готов к этому, и их ждали мои многочисленные сюрпризы. Слишком много я прочитал книг и просмотрел фильмов про спецназ и аналогичные подразделения, а потому скучать немцам не придётся точно.

Глава 5

Теперь стоило ждать ответной реакции противника, причём спрогнозировать её я не мог. Хотя полный слом шаблонов был налицо, ТАК ещё никто не отвечал на действия немцев.

Кабинет полковника фон Штейнера, начальника гарнизона и ответственного за сектор 213-й охранной дивизии, провонял холодным сигаретным дымом и застарелым потом. На массивном дубовом столе, реквизированном из местного райкома, лежали три предмета: рапорт о полностью сгоревшем эшелоне с пехотным полком, рапорт о пустом складе МТС и черно-белая фотография, сделанная гарнизонным фотографом на рассвете. На ней был запечатлен обер-лейтенант Кляйн. Вернее, то, что от него осталось после визита «Тринадцатой».

Фон Штейнер не отрываясь смотрел на четкий черный оттиск печати со звездой и цифрой «13», приложенный к донесению. Тишина в кабинете стояла звенящая. У окна, нервно переминаясь с ноги на ногу, застыл майор Вебер, начальник штаба гарнизона.

— Они проникли в самый центр гарнизона, герр полковник, — тихо произнес Вебер, не выдержав давящего молчания. — Сняли часовых. Вытащили Кляйна из постели. Никто не слышал ни звука. Часовые убиты профессионально: мгновенный удар в шею, никаких следов борьбы. Это не партизаны с вилами и ржавыми берданками. Виден почерк профессионалов, это кадровые диверсанты.

Фон Штейнер медленно поднял на него воспаленные от бессонницы глаза.

— Я умею читать рапорты, Вебер, — голос полковника был похож на скрежет металла. — Я прекрасно знаю, что это не обычные партизаны. Обычные бандиты взрывают рельсы и убегают в болота. А эти… эти устроили нам показательную казнь в самом сердце нашего расположения. Они откровенно издеваются над нами. Их послание предельно ясно: «Мы можем прийти за любым из вас, и ваша охрана — это лишь декорация для нас».

— Мы должны немедленно расстрелять заложников! — выпалил майор, лицо которого пошло красными пятнами гнева. — Как Кляйн и обещал! Если мы проявим слабость, эти русские свиньи решат, что нас можно безнаказанно резать в наших же постелях!

Полковник с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая хрустальная пепельница.

— Идиот! — рявкнул фон Штейнер. — Вы читали их табличку⁈ «Любая попытка использовать заложников приведет к изуверским казням». Вы видели, что они сделали с Кляйном? Ему нанесли тяжелейшие повреждения кишечника, посадив на жердь, оставив умирать от сепсиса на потеху всему гарнизону! Если вы не знаете, это старинный вид казни у русских. На колу жертва может умирать несколько дней в страшных мучениях. Есть и другие казни, не менее страшные и мучительные, хотите испытать их на себе? Если мы сейчас тронем хоть одного заложника, завтра ночью они вырежут весь штаб. И я не уверен, Вебер, что ваши расслабленные караульные смогут нас защитить. При расстреле эшелона они использовали 50 станковых пулемётов. Те самые, что перед этим унесли из склада. Это значит, что их не менее сотни, вы понимаете? Сотня отъявленных головорезов! А знаете, какое оружие было на том складе? Полсотни станковых пулемётов, полсотни ручных, более двух сотен русских автоматов и почти полтысячи их самозарядных винтовок! Вы представляете, какая сейчас у них огневая мощь⁉

Майор побледнел и тяжело сглотнул. Возразить ему было нечего. Страх, который «тринадцатые» посеяли на площади этим утром, уже расползался по казармам липкой заразой. Солдаты вместо чистки оружия шептались по углам о «лесных призраках» и элитном спецназе НКВД, который не берет пленных.

Фон Штейнер тяжело вздохнул, массируя пальцами переносицу. Он, как опытный офицер, понимал, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Охранная дивизия обучена бороться с разрозненными группами окруженцев и гонять по лесам необученных крестьян. Столкнуться с кадровой, превосходно оснащенной диверсионной группой, действующей с холодной, математической, даже можно сказать запредельной жестокостью — к такому тыловиков не готовили.

— Соедините меня со штабом корпуса, — устало приказал полковник, пододвигая к себе телефонный аппарат. — И подготовьте шифротелеграмму. Мы запрашиваем помощь.

— Кого мы будем привлекать, герр полковник? — Вебер напрягся. Вызов помощи означал признание собственной военной некомпетентности перед высшим командованием. — Ягдкоманды? Части полевой жандармерии?

— Хуже, Вебер. Гораздо хуже, — фон Штейнер скривился, словно проглотил лимон. — Здесь чистый,