Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

больше не место для отдыха. Это место для их могил. Всё это было бесстрастно снято на киноплёнку. Откуда у нас кинооператоры с аппаратами? А буквально через неделю, как мы обосновались на своём острове, то наткнулись на наш медсанбат, попавший в окружение. К тому моменту все тяжёлые уже умерли, остались только те раненые, которые имели шанс выжить. Вот вместе с медсанбатом и оказалась группа политработников и политотдела армии, а в их числе и кинооператоры. Хорошо, что звания у них были невысокие, и авторитетом задавить меня не пытались. Когда поняли, что со мной, где залезешь, там и слезешь, то прикинув все варианты, решили остаться со мной. Хорошо ещё, что они сохранили довольно большой запас плёнки. Вот и снимали для кинохроники и политотдела. В частности быт нашего лагеря, как там всё устроено, как тренируются мои бойцы, а тренировал я их всё свободное время. Правда снимать они стали только, когда я всех бойцов переодел в новую форму. В лагере и на тренировках они были в обычной форме, но с ножами на поясах, а это сразу бросалось в глаза, и снимали в основном тренировки по физподготовке и ножевому и рукопашному бою. С этим тоже вышел курьёз. Вышел к нам один старшина-пограничник, который, оказалось, хорошо владел ножевым боем. Вот я и стал с ним тренироваться, поддерживать свои навыки в тонусе. И тут выяснилось, что я гораздо лучше владею как ножевым, так и рукопашным боем. К тем знаниям, что мне в детстве дал брат приятеля, я сам в армии тренировался по случаю со спецами, так получилось, а потому сам, не служив в спецподразделениях, достаточно хорошо владел ножевым боем, на твёрдую четвёрку. А вот для этого времени это оказалось что-то запредельное.

Интерлюдия.

Над лесом стоял густой запах хвои и прогретой солнцем земли. В стороне от общего лагеря, на небольшой поляне, старшина-пограничник Иван Савельевич Степанов — человек с лицом, будто высеченным из гранита, — натачивал свой НР-40. Рядом, прислонившись к березе, курил младший лейтенант милиции Решетов. Оба они, «окруженцы» до мозга костей, до сих пор не могли привыкнуть к порядкам, которые установил в отряде лейтенант Ремезов.

Степанов вдруг остановился и кивнул в сторону поляны, где Ремезов в одиночку отрабатывал связки. Движения лейтенанта были пугающе экономными: никаких лишних замахов, никакой суеты, только резкие, как выстрел, выпады.

— Ты видел, товарищ младший лейтенант? — тихо спросил старшина, не сводя глаз с командира. — Вчера на спарринге… я его своим ножом — «раз-два», классика пограничная. А он даже не дернулся. Мягко так ушел, будто его там и не было, а потом… я только почувствовал холод стали у горла.

Решетов выпустил густой клуб дыма и тяжело вздохнул:

— Видел, Иван Савельевич. И в рукопашке то же самое. Я ведь до войны в милиции служил, основы знаю, приемы задержания… Но то, что он вытворяет — это не «уставное». Там и приемы какие-то чужие, и логика другая. Будто он не в пехоте служил, а в какой-то закрытой школе, о которой даже в Москве не все знали.

Старшина спрятал нож в ножны и понизил голос:

— Пехотный лейтенант, говоришь? Врёшь ты, Решетов. Пехота так не работает. Пехота — это «в штыки и вперед». А он… он как зверь лесной, только с мозгами математика. Откуда у простого парня из стрелковой роты такая выучка? Я ведь, когда его впервые увидел, думал — мальчишка, пороха не нюхал. А сейчас… — Степанов перекрестился, — иногда мне кажется, что он вообще не отсюда.

— А может, и «отсюда», да только не совсем, — Решетов прищурился, глядя на тренирующегося командира. — Ты подумай сам. Языки знает как родные, в тактике понимает больше, чем полковники в штабах. А эта его манера работать? Я слышал, что у Коминтерна были свои школы за границей, где готовили таких… «специалистов» для работы в глубоком тылу. Может, он из таких? Сын нелегалов, выросший где-нибудь в Европе, или сам подготовленный агент, которого бросили сюда с началом войны, а документы — легенда прикрытия?

Степанов задумчиво потер подбородок:

— Коминтерн, говоришь? Может, и так. Или из семьи нелегалов, что годами в логове врага сидели, впитывали их повадки, их методы… А теперь просто вернулся домой, чтобы выжечь их калёным железом. Оттого и почерк такой — не наш, не советский, а какой-то… хищный. Будто он сам всю жизнь в волчьей стае прожил и знает их привычки лучше, чем они сами. Да и чувствуется в нём чужеродность. Говорит чисто, но не так, и словечки порой какие-то непонятные проскакивают. Да и жутью от него порой несёт, хотя внешне и не скажешь.

— Главное, чтобы бил врага, — буркнул младший лейтенант, хотя в его глазах всё ещё читалась тревога. — Ты посмотри, как он к засадам готовится. Никакой спешки, всё рассчитано, как в аптеке. И этот его холод в глазах, когда он распоряжения дает… Иной раз оторопь берёт. Будто он не людей тренирует, а машину смерти настраивает.

— Машину, — эхом отозвался Степанов. — Ты прав. Мы с тобой — солдаты, привыкшие к уставу. А он — архитектор. И боюсь я, что когда эта «машина» наберёт ход, мало не покажется никому. Ни немцам, ни тем, кто на них работает.

Они замолчали. На поляне Ремезов закончил упражнение, замер на мгновение, вслушиваясь в тишину леса, а затем резко обернулся в их сторону. Казалось, он слышал каждое их слово, даже с такого расстояния. Походка его была бесшумной, а взгляд — тяжелым, будто он смотрел сквозь них, в какую-то одну ему понятную точку.

— О чем спорим, товарищи командиры? — голос лейтенанта был спокойным, лишенным всякой угрозы, но от этого становилось только холоднее.

Степанов и Решетов переглянулись. Младший лейтенант первым решился подать голос:

— Товарищ лейтенант… Мы вот думаем, откуда вы такой… специфической науке обучены. Ребята шепчутся: может, вы из нелегалов? Или школа Коминтерна? Слишком уж почерк у вас не пехотный, не нашего розлива.

Ремезов остановился в паре шагов от них, глядя куда-то в кроны деревьев. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Наконец он тихо произнёс:

— Многие знания — многие печали, товарищи. Если я скажу вам правду, вы будете спать ещё хуже, чем сейчас.

Он перевел взгляд на них, и в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто такое, что заставило бывалого