После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

Теперь не только Виктория бледнеет. Некоторые из заведующих переглядываются. Вопрос слишком конкретный, слишком профессиональный. Он вскрывает не глубину, а поверхностность её подготовки. Она заимствовала картинку, не понимая, что за ней стоит.

— Методика… работает комплексно, — усиленно подыскивает слова она, и её голос срывается. — Мы воздействуем на весь организм… — Но как именно? — настаиваю я, делая шаг вперёд по проходу. Моё спокойствие контрастирует с её нарастающей паникой. — Через какие механизмы? Без понимания патофизиологии — это не методика, а шаманство!

В зале кто-то тихо покашливает. Депутат смотрит на племянницу с нахмуренными бровями.

— И третий, практический вопрос, — завершаю я. — Вы приводите данные об «улучшении качества жизни на 40%». По какой шкале? — уточняю результаты исследований, спрашивая о наблюдениях за конкретной группой пациентов. Были такие? Даже если она в теме и следит за последними работами мировых светил — должна знать и опереться на их публикации.

Этот вопрос — смертельный удар. Он разбивает в пух и прах всю «научность» её доклада. Без корректной методологии исследования, все её красивые графики и проценты — просто картинки.

Виктория открывает рот, но звука нет. Она смотрит на меня, и в её глазах уже не торжество, а животный ужас и ярость. Она поймана на собственной лжи и некомпетентности, выставленных на всеобщее обозрение.

— Я… материалы исследований приложены, — выдыхает она.

— Но в докладе выводы поданы как окончательные и доказанные, — парирую я. — Коллеги имеют право понимать, на какой доказательной базе они основаны.

Повисает тягостное молчание. Главный врач выглядит крайне неловко. Депутат встаёт. Его лицо — маска гнева, но направлен он не на меня, а на Викторию. Он понимает, что его племянница только что публично опозорилась, и он не сможет это замять.

— Думаю, научная дискуссия требует более… камерной обстановки, — говорит он ледяным тоном. — Виктория, тебе есть что ответить коллеге?

Но Виктории ответить нечего. Она стоит, побелевшая, сжимая кликер так, будто хочет его раздавить. Взгляд, полный ненависти, прожигает меня насквозь, но это взгляд загнанного в угол зверя, а не победительницы.

— Я предоставлю все дополнительные материалы, — сквозь зубы цедит она.

— Буду признательна, — киваю и медленно возвращаюсь на своё место.

В зале поднимается гул. Показ закончен, но победа Виктории обернулась её публичным крахом. И все это видели.

Я выхожу из зала одной из первых. За мной следует Павел. В пустом коридоре он коротко говорит:

— Идеально. Три попадания в яблочко. Теперь она будет метаться, пытаться срочно что-то найти, что-то выучить. И совершит ошибку.

Я киваю, но не чувствую триумфа. В душе пустота и ледяное удовлетворение от выполненной задачи, но слишком дорогой ценой и это лишь передышка. Мы идём к выходу, когда из-за угла появляется Сергей. Его лицо искажено злобой.

— Довольна?! — шипит он, блокируя мне дорогу. — Устроила цирк! Опозорила её перед всем руководством!

Окидываю его взглядом. Нервишки начинают сдавать? Отвечаю холодно:

— Я задала профессиональные вопросы, Сергей, Если для тебя профессиональная дискуссия — позор, то это твои проблемы.

— Ты сводишь с ней личные счёты!

— Нет, — говорю, глядя ему в глаза. — Я свожу счёты с ворами. А ты, как я теперь знаю, не просто свидетель. Соучастник. Помнишь запись на диктофоне?

Он отступает, словно от удара, в глазах мелькает страх. Я обхожу его и выхожу на улицу. Холодный воздух бодрит. Павел идёт рядом.

— Он сейчас побежит к Вике. Утешать. И придумывать, как ответить на твои вопросы. Они попытаются слепить что-то наскоро до конференции.

Усмехаюсь, вспоминая её ошарашенное лицо.

— Пусть пытаются. У нас есть то, чего у них никогда не будет. Правда.

Но правда, как я понимаю, — опасная вещь. И у них есть ресурсы, чтобы заставить правду молчать.

На следующее утро на моём столе лежит официальный приказ, подписанный главным врачом. «В связи с усилением контроля за качеством научно-исследовательских работ и в целях предотвращения некорректных заимствований, материалы, связанные с выступлением на предстоящем конгрессе, подлежат обязательной проверке комиссией в составе представителей администрации и независимых экспертов. До завершения проверки публикация тезисов и выступления приостанавливаются».

Это ловушка. Очевидная. Они хотят заморозить и мой доклад тоже, чтобы уравнять нас. А за время «проверки» найти способ дискредитировать меня окончательно или просто не допустить до конгресса. Приказ — дело рук её дяди. Это его ответ. Не крик, не скандал. Административный удушающий приём.

Я беру приказ. Бумага хрустит в пальцах. Они думают, что могут всё заболтать, похоронить в бюрократии. Считают, что у меня нет больше сил.

Они ошибаются!

Глава 14

Глава 14

Воспаление — это жар. Жар, который прожигает тело изнутри, как ярость прожигает душу. Сейчас передо мной сидит Валентина Степановна, восемьдесят лет. Её колени — это булыжники, обёрнутые истончённой, лоснящейся от втираний кожей. Каждое движение даётся ей со стоном. Но сегодня она пришла не только из-за боли.

— Доченька, — хрипит она, хватая мою руку узловатыми пальцами. — Мне сказали… что вас тут обижают. Та молодая, яркая… а ваш муженёк. Это правда?

Выцветшие от возраста глаза полны такой искренней тревоги, что комок встаёт в горле. Даже здесь, в моём последнем убежище — у кабинета врача — уже обсуждают слухи. Больница — это большой, злой улей, и жужжания не избежать.

— Валентина Степановна, давайте о вас, — мягко уклоняюсь от ответа, нажимая на тонометр. Давление зашкаливает. И не только из-за подагры. — Вы очень переживаете. Это усугубляет ваши симптомы. Вам нужно спокойствие.

— Какое уж тут спокойствие, — машет она рукой, — когда несправедливость творят. Я старая, и всё вижу. Вам надо бороться, голубушка. Не сдаваться!

Её простые и прямые слова, будто вливают в мой стержень сталь. Женщина, которая сама едва ходит, думает о моей борьбе. Я делаю ей обезболивающий укол, выписываю направления