Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

явно смотреть не спектакль о фламандском герое-освободителе, а послушать рок-группу «Аракс». Дефилировали стайки девушек с огромными букетами, разодетые в самые лучшие наряды, останавливались возле «иконостаса» с фотографиями актёров, о чём-то щебетали, хихикали. И я тоже постоял здесь, с улыбкой заметив, что все фотографии на месте, кроме той, под которой стояла надпись: «Николай Караченцов».

— Опять стащили, гадюки, — услышал я надтреснутый старческий голос.

Рядом со мной возникла фигура седого старика в синем халате, с раздвижной лестницей в руках.

— Вот что значит бешеная популярность, — сказал я.

— Да какая там популярность? — Он бросил на меня раздражённый взгляд из-под морщинистых набрякших век. — Это ж чисто пугало огородное. И чего они в нём находят? Тьфу!

Старик приставил лестницу к стене, залез и вставил новую фотографию артиста в рамочку. Слез, сложил лестницу и поплёлся куда-то в конец коридора, приволакивая ноги. И тут же рядом образовалась группка девушек, которые начали шушукаться, поглядывая на стену. А я подумал, как они вообще умудряются свистнуть портрет, который висит так высоко?

Уже дали первый звонок, и я собрался пройти в зал. Он уже почти заполнился зрителями. При этом сидели и на откидных сидениях, и просто на стульях. Наш ряд в амфитеатре пустовал, но в центре восседали две подружки, у одной худенькой девушки с огромными глазами и пышной шапкой иссиня-чёрных волос лежал на коленях букет белых роз. Меня это не разозлило, а лишь напрягло — могли ведь дать и дубли на одни и те же места, а это — скандал, выяснение отношений. Но я подобрался к девушкам и просто мягко сказал:

— Девушки, пожалуйста, освободите места. Они заняты.

Та, которая сидела ближе ко мне, метнула злой взгляд и фыркнула:

— Мы первые пришли.

— Что значит «первые»? У вас билеты на какие места? Покажите.

Вторая девушка, брюнетка с огромными глазищами, немного смутилась: на щёчках выступил румянец. Она пробормотала:

— Оля, пойдём. Я же тебе сказала, что здесь занято.

Её подружка в коротком красном платье в клетку вздёрнула носик, демонстративно встала и начала пробираться к проходу. А я обернулся, заметив, что за моей спиной возвышается статная фигура Воронина, который даже без формы выглядел вполне внушительно. Он держал под ручку Ксению, и на его губах играла снисходительная улыбка.

Все двенадцать билетов оказались в одном ряду. Я сел на крайнее место, чтобы иметь возможность отклониться, если опять какая-нибудь скандалистка начнёт визжать, что ей не видно из-за моего роста.

Медленно стал гаснуть свет в зале. Почему-то я рефлекторно ждал голоса распорядителя, который сообщит, что нужно выключить мобильные телефоны и ничего не снимать. Но, разумеется, не услышал.

Начался спектакль. Угольщик Клаас прочитал шутливый монолог о том, что Фландрия ждёт своего героя.

«Мне нужен сын, а Фландрии нужен герой. У греков есть Геракл, у англичан — Робин Гуд, у испанцев — Дон Кихот, и только мы, фламандцы, за тысячи бессонных ночей не смогли сделать ни одного героя. Стыдно!»

Пролог закончился, пошло основное действие. Почему-то с пыток Каталины, которую обвинили в колдовстве. Появился актёр, который начал просить Клааса образумить его жену, которая отказывает в супружеском долге, и я понял, что это Ламме Гудзак.

Шум, гам, и тут из бочки выпрыгнул Караченцов, одетый в жуткие лохмотья. Зал встретил его рукоплесканьями. Особенно громко и рьяно хлопали девушки с горящими от радости глазами, что смогли лицезреть своего кумира.

Но чем дальше я смотрел пьесу, тем больше понимал, что сюжет так же далёк от романа Шарля де Костера, как Земля от Большого аттрактора. Естественно, выбросили всё о детстве и юности Тиля Уленшпигеля. Сразу началась сцена, где Тиль предложил показать сущность любого в зеркале, которое изображает он сам. В романе это шутовское действо не приносит ему никакого вреда.

В спектакле Тиль изображает профоса:

Профос — начальник! О-ля-ля!

Его и трогать боязно.

Ведь он целует короля…

Да жаль, что ниже пояса!

А тот долго и нудно выясняет, чтобы это значило: «целует ниже пояса». Потом так же спокойно и равнодушно объявляет, что изгоняет Тиля из города, чтобы парень пошёл к папе римскому и получил у него прощение. В романе Уленшпигеля изгоняют вовсе не за этот поступок, а за то, что он ляпнул в пивной: «проповеди приносят доход только попам». За это его могли избить плетьми и заклеймить, но в связи с нежным возрастом лишь отправили в изгнание.

Чем дальше я смотрел спектакль, тем сильнее он вызывал во мне раздражение. Я очень уважал Григория Горина за те сценарии, которые он написал к телефильмам Марка Захарова, особенно, конечно, к телефильму «Тот самый Мюнхгаузен»: необыкновенно тонкий юмор, философский смысл — всё это оставило неизгладимый след в памяти. Но этот мюзикл выглядел как пошлый и грубый балаган, не имеющий никакого смысла.

Неле играла Инна Чурикова, а не Елена Шанина. Судя по программке, они исполняли роль поочерёдно, но галочка стояла у имени Чуриковой. А я помнил этот спектакль именно с ней.

К Тилю присоединился Ламме Гудзак, зазвучала «Дорожная песня», слов которой я даже не смог разобрать.

Затем события понеслись со скоростью лесного пожара в июле. После того как огласили указ о том, что еретиков будут сжигать на костре — медленном или быстром, а их имущество будет на треть отходить доносчику, происходит арест Клааса, отца Тиля. А Тиль и Ламме тем временем шляются по кабакам.

Особенно поразило меня то, как Горин изменил характер короля Филиппа II: его играл Всеволод Ларионов, который был старше Караченцова на шестнадцать лет. Сейчас на сцене я видел 50-летнего актёра, хотя Тиль и король Филипп II родились в один день. В книге Филипп — мерзкое чудовище, полностью лишённое человеческих качеств. Жестокий, тупой, он получал невероятное удовольствие, наблюдая, как в страшных мучениях умирают люди, которых инквизиция пытала и сжигала на кострах. Здесь же короля представили весельчаком и балагуром, ничем не уступающим в умении смешить Тилю.

К королю приводят арестованного Тиля, и Филипп предлагает ему изобразить придворных на эпическом полотне в стиле фламандской живописи. Уленшпигель кривляется и описывает каждого персонажа будущего шедевра в таких злых сатирических красках, что, естественно, король решает его казнить. И не расстрелять или повесить, а тут же прирезать.

Но потом король говорит смертнику, что выполнит любое его последнее желание. И Тиль произносит сакраментальное: «Ваше величество, поцелуйте меня в уста, которыми я не говорю по-фламандски», что вызывает в зале гомерический хохот. Филипп II не приходит в ярость, а лишь отпускает шутника. Ларионов играет эту сцену так здорово, что на какое-то время я перестал раздражаться и получил реальное удовольствие. Немолодой актёр переиграл кумира молоденьких девушек