Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

— Нормально. Зарплату повысили. Работы осталось столько же. А тебя, я слышал, поздравить можно. Ты директором стал?

— Пока нет. Исполняющий обязанности.

— Да ладно, — ухмыльнулся Борис. — Уже дело решённое. Кирилл Петрович говорил.

— Посмотрим. — Я пожал плечами.

Поправив ремень сумки, оттягивающий плечо, я направился к входу, ощущая взгляды водил, которые прожигали мне спину. Я прошёл по дорожке мимо заросшего густыми деревьями парка, пруда, по которому плавали утки. Здесь царила такая умиротворяющая атмосфера, что мне самому захотелось оказаться в этой клинике, отдохнуть от бурной жизни.

Внутри показал охраннику свой пропуск, который мне выдали на КПП, но он даже не стал искать мою фамилию в своём канцелярском фолианте, лишь махнул рукой, мол, иди. И я двинулся к лестнице. Быстро поднялся на второй этаж, миновал медсестру, которая лишь на миг оторвалась от какой-то писанины, равнодушно проводив меня взглядом. И я оказался на третьем этаже.

Постучал в дверь и, услышав голос Марины, от которого по телу пробежала приятная дрожь, вошёл, оказавшись в объятиях моей невесты. Она прижалась ко мне, обвила за шею, впилась губами в мой рот. И я весь задрожал от нахлынувшего желания, погрузившись в этот знакомый и такой возбуждающий запах её тела. Она оторвалась от меня, её глаза так радостно мерцали, что меня мгновенно объяло жаром, который потом скопился в паху, требуя немедленной разрядки.

Но тут я услышал скрип, который шёл от окна: там, в кресле, сидел Мельников и снисходительно улыбался.

Так что я смущённо высвободился из объятий Марины, она тут же забралась на кровать, поджав под себя ноги.

— Добрый день, Кирилл Петрович. — Я подошёл к нему, чуть наклонившись, пожал протянутую мне руку.

— Добрый, добрый, Олег. — Он как-то оценивающе, слегка сузив глаза, обвёл меня взглядом, словно я был кандидатом на высокую должность.

И это охладило моё желание. Я поставил сумку на кресло, вынул оттуда магнитолу, несколько кассет. Марина, соскользнув с кровати, тут же начала жадно их рассматривать.

— Из «Трехгрошовой оперы» у меня есть, твой концерт в Берлине — тоже, — начала деловито перечислять. — А вот это что-то новенькое, — она выхватила из стопки кассету с надписью «Три мушкетёра». — Уже премьера была?

— Да, Мариночка, вчера была.

— Ой, как жалко, что я не видела, — с искренним сожалением произнесла она.

А я подумал, что тащить беременную Марину на спектакль, который пытались сорвать хулиганы Брутцера, было бы большой глупостью с моей стороны.

— Олег, давайте спустимся вниз, в парк, там посидим на свежем воздухе, — предложил Мельников.

— Я пойду с вами. — Марина тут же вскочила с кровати, достала из шкафчика куртку, накинула на плечи.

— Нет, Мариночка. — Мельников медленно поднялся с кресла, подошёл к девушке, ласково обнял. — Тебе скоро на процедуры, а мы с Олегом посидим в парке.

Он нежно притронулся губами к её лбу и снял куртку с плеч. Лицо у девушки сразу стало печальным, отстранённым. Но она спорить не стала, присела на кровати, взяла кассету с тумбочки, вставила в магнитолу. Нажав кнопку, она прилегла на кровать. Из динамиков полился звук «Баллады о дружбе» из «Мушкетёров», и Марина, прикрыв глаза, стала слушать.

Мельников сделал мне знак, и мы вышли в коридор. Он пошёл не к выходу на лестницу, а к массивным створкам технического лифта, на котором мы спустились в фойе. Когда вышли на улицу, Мельников провёл меня по выложенной мелкой щебёнкой дорожке, которая прихотливо вилась между высокими деревьями, растущими без всякой системы, так что всё это скорее напоминало обычный лес, а не парк.

Вышли к бликующему серебром на ярком майском солнце пруду, по которому важно плавали утки и парочка белых лебедей.

Когда присели на скамейку, Мельников спросил:

— Как прошёл последний звонок?

— Нормально. Мне тяжеловато пришлось. Всё-таки в первый раз.

— Ничего, привыкнете. Как директору вам придётся многому учиться. Но, думаю, вы справитесь.

— Если меня назначат.

По его губам пробежала тонкая усмешка, он смерил меня снисходительным взором.

— Олег, вы уже назначены. И поверьте, я не предпринимал здесь никаких усилий. Приказ о вашем назначении был подписан до того, как я узнал об этом. Но я слышал, что что-то странное произошло у вас. Какое-то происшествие, в которое вмешались комитет и милиция?

— Да, Кирилл Петрович, было такое. Но всё закончилось благополучно.

Он издал едва слышный смешок.

— Олег, не пытайтесь от меня что-то скрыть. Я знаю, что вы спасли детей. Это подвиг, стесняться не нужно. Решение о вашем вступлении в партию уже тоже есть. Так что скоро я вас смогу поздравить — вы станете коммунистом.

Я понимал, что эти слова Мельникова ничего не значат для него: он не приступил к самому главному вопросу. От этих мыслей, от оттягивания самых важных слов росло напряжение, скручивало спазмом желудок.

Он помолчал, будто собирался с мыслями:

— Олег, я рад, что вы станете моим зятем. Лучшего я бы желать не мог. Когда Марина собралась выйти замуж за Игоря, она была юной, неопытной, его ухаживания приняла за любовь. Я не разубеждал её, хотя видел, что парень обычный карьерист. Вы — другое дело. Вы серьёзный, умный человек. И я вижу, как Марина вас любит. По-настоящему.

— Я её тоже люблю, Кирилл Петрович. Я полюбил Марину с самого первого дня, когда увидел её, как она молится перед иконой Богоматери. Но что вы хотели мне сказать? — Я уже начал реально терять терпение.

— Я знаю, что вы — мотогонщик, участвуете в разных мероприятиях, довольно сомнительных. Так вот. Я хочу, чтобы вы продали ваши мотоциклы и забыли об этом опасном занятии навсегда.

— Иначе что? — спокойно спросил я, наконец, осознав, куда клонит Мельников.

Он резанул меня холодным взглядом и отчеканил:

— Иначе свадьбы с моей дочерью не будет. Я не хочу, чтобы мой зять погиб или стал инвалидом. Это будет для Марины страшным ударом. Вы понимаете, Олег?

Я помолчал, проглотил ком в горле, откашлялся и спокойно ответил:

— Я не могу выполнить это условие. Мотоцикл мне подарил отец-ветеран войны. Я езжу уже почти двадцать лет.

— Двадцать лет? — перебил меня Мельников. — Вам всего тридцать три. Как может быть двадцать лет?

— Я езжу на мотоцикле с четырнадцати лет, когда сам собрал тот мотоцикл, трофейный. Отец привёз его с войны. Потом мотокружок. После защиты диссертации отец подарил мне «Иж Планета Спорт». Я не могу, Кирилл Петрович, продать этот мотоцикл. И тот, что мне подарили в ГДР.

Он помрачнел, нахмурился, черты лица стали жёсткими, взгляд серых