Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества - Маршалл Салинз

Mistápeo, или грейтмен, имеет к телу человека такое же отношение, какое рулевой в рубке (машинист локомотива) имеет к огню или саням тобогган (двигателю локомотива). «Он знает свой двигатель и что он может с ним сделать, а двигатель работает так, как он его направляет. Без него это мертвая груда; когда она [машина] изнашивается, он [душа, машинист] переходит в другую» (Speck [1935] 1977, 39). Точно так же душа предка возрождается в зародыше ребенка, чтобы стать проводником человека в течение всей жизни и в особенности в «способах превзойти духов животных в поиске пищи длиной в жизнь» (33). В начале существования мира животные жили многочисленными племенами, совсем как люди, с которыми они могли свободно общаться. Конфликты привели к тому, что они замаскировались, приняв форму животных, но, как говорит им шаман через песню или удары в бубен, «ты и я носим одну одежду и обладаем одинаковым умом и духовной силой» (72).

Это то, что наскапи называют «мышлением с помощью бестелесного духа-силы», – полезная концепция для вовлечения душ людей во вселенную метасуществ, а если проще, то для объяснения полезности мира духов. Она (концепция) включает в себя различные способы, от концентрации (сознания) до ударов в бубен, пения и издавания ритмичных звуков для пробуждения и усиления грейтмена. Бубен сам содержит внутреннее живое существо, как и узоры, полученные от других душ во время общения во сне и вышитые женщинами на одежде охотников, обладают властью привлекать и усмирять животных. Более того, удары в бубен вызывают сны. Сны – это главное средство, с помощью которого грейтмен внутри человека управляет им при взаимодействии с другими духами. Охота, по существу, совершалась во снах. Оставалось только определить местонахождение добычи с помощью гадания, в первую очередь по линиям на лопаточных костях умерших животных, и прикончить ее из лука, ружья или с помощью капкана.

Люди – существа-духи по своей сути, как и духи по своей сути люди. Хотя нынешняя волна интереса к анимизму склонна акцентировать последнее (человеческие качества духов), для человеческого существования крайне важно онтологическое родство этих тезисов. Именно благодаря собственным бестелесным духам-силам люди изъясняются с метачеловеческими агентами о своей жизни и смерти. Люди устроены так же, как и воплощенные в теле духи, и, как уже говорилось, состоят из невидимой (внутренней) и интенциональной персоны («души», инуа), одушевляющей физическое тело. Подробный рассказ антрополога Эрика Йенсена об ибанах можно в точности воспроизвести для всего земного шара: «Любая жизнь состоит из двух частей, любая жизненная форма, что очень важно для ибанов, человек, животное и даже растение имеет физическую и духовную стороны. Физическое, смертное, видимое тело (tuboh) – это одна часть; другая – духовная часть или дух/душа, samengat» (Jensen 1974, 106–107). Американский антрополог Ирвинг Халлоуэлл показывает это же с точки зрения людей: “Говоря как оджибве, можно сказать: все другие “существа” – человеческие или нечеловеческие – устроены так же, как я <…>. У всех других “существ” также есть такие признаки, как самосознание и способность к пониманию. Я могу говорить с ними. Как и я, они обладают личной идентичностью, автономией и свободой воли”» (Hallowell 1960, 43).

Согласно распространенным этнографическим сообщениям, человеческая душа – это условие «реальности» сновидения, средство связи с присутствующими в нем духами. Как писал Халлоуэлл о саулто (или анишинаабе, самой западной части народа оджибве) в 1930-х годах, «именно через сны… индивид непосредственно знакомится с сущностями, которые, по его мнению, являются активными действующими силами вселенной вокруг него. Но он видит их только глазами “души”, а не глазами тела. Более того, для него эти духовные сущности космоса представляют собой непрерывное продолжение обычного мира чувственного восприятия. Они являются неотъемлемой частью реальности, а не сверхъестественными существами в сколько-нибудь строгом смысле слова» (1934, 399).

Стоит подчеркнуть, что для имманентистских культур вопрос носит универсальный и экзистенциальный характер: человеческая душа – ключевое средство взаимодействия и коммуникации с космическим сонмом метачеловеческих существ, а сны – ключевое пространство такой обязательной интерсубъектности. В снах проблема телесных различий обычно решается следующим образом: растения, животные, владыки видов и остальные показываются как люди. Решаются вопросы взаимодействия: у разных видов духов могут быть свои языки, но во сне они обычно говорят на языке сновидца. Более того, сны демократичны. Как утверждает Дескола на материалах об ачуарах, «кто угодно – мужчина, женщина или ребенок – при определенных обстоятельствах может отправить свою душу за пределы узких рамок тела, чтобы напрямую пообщаться с двойником другого природного существа, будь то человек, растение, животное или сверхъестественный дух» (Descola 1994, 100). Не стоит недооценивать и отношения с духами во время бодрствования («Я могу говорить с ними»), поскольку встречи с духами во снах, безусловно, не полны без последующих интерпретаций наяву.

Предки и боги, демоны и инуа всегда здесь: об этом свидетельствуют рост урожая, нерест рыбы, ход солнца, перекочевки северного оленя, болезни и смерти родных. Постоянные встречи во плоти и взаимодействие с метачеловеческими энергиями при помощи невидимых когнитивных способностей не так уж сильно отличаются от сновидения и потенциально гораздо масштабнее. Духи, встречаемые или вызываемые наяву, не более эмпиричны и не менее реальны, чем духи из сновидений. По сути, сны – это глубоко символичные предзнаменования, подаренные духами и требующие напряженной работы по их толкованию наяву. Таковы сны ибанов, связанные с важными начинаниями – от строительства длинного дома или устройства рисового поля до переселения на новое место. Такие сны «обеспечивают общее духовное покровительство» проекту. Например, сон об успешной рыбалке общины с использованием ядовитого корня туба предвещает хороший урожай риса (Jensen 1974, 118). Аналогично, если человеку снится, что он успешно переплыл реку, которую сначала боялся переплыть, это «означает, что будет обильный урожай» (117). Как я уже сказал, толкование неочевидно. Когда мужчинам-ачуарам снятся пышные обнаженные женщины, жаждущие сексуального контакта, то это благоприятный знак, предвещающий успех в охоте на пекари. (По фрейдистским представлениям, когда американскому мужчине снится охота на тучных животных, это скорее может символизировать его желание добиться сексуального успеха с красивой женщиной.) Бодрствуют люди или спят, они метафизические существа и, благодаря этому качеству, существа-духи.

Не оригинально, но в данном контексте крайне важно: метафизические силы человека вдвойне эффективно действуют в речи. Во-первых, потому что произвольная связь между означающим и его «земным» референтом делает устное слово автономной творческой силой; во-вторых, потому что речь оказывает мощное прагматическое воздействие на собеседников и их обстоятельства вне зависимости от какого-либо физического контакта. Эти символические возможности речи эффективно демонстрируются в прорывном эссе Стэнли Джейараджи Тамбиа «Магическая сила