Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

Он может бить жену. Может валяться пьяным под забором. Но, несмотря на все свои личные недостатки, он знает: что бы ни отняла у него судьба, она не может отнять его русскость, его принадлежность к великой нации»15.

Большую часть 1990-х годов я прожил в Москве. Россия, которую я знал, подхватила вирус всеобщего хаоса конца столетия. Для россиян шок от краха системы, удовлетворявшей любые их физические, духовные и интеллектуальные потребности, оказался гораздо более глубоким, чем все, что советская власть когда-либо обрушивала на них прежде, — включая даже чистки и Вторую мировую войну. Оба этих ужаса, по крайней мере, имели понятное объяснение: враги у ворот, враги внутри дома. Теперь же на россиян обрушилось нечто совершенно необъяснимое — не конкретный враг, а идеологический вакуум и головокружительный экономический коллапс. За первую половину 1992 года реальные доходы населения сократились в среднем на 70 процентов, а экономика упала на 40 процентов.

Первые годы правления Ельцина прошли в постоянной — а порой и кровопролитной — борьбе с реакционными националистами и коммунистами, требовавшими восстановления советского величия. На парламентских выборах 1993 года крупнейшей партией (набравшей 23 процента голосов) стало объединение под руководством ультранационалиста Владимира Жириновского, призывавшего русских солдат «омыть сапоги в Индийском океане». Непримиримые коммунисты и националисты на Съезде народных депутатов раз за разом отказывались ратифицировать Беловежские соглашения, прекратившие существование СССР. Руководители богатых нефтью республик, таких как Татарстан и Башкирия, а также Чечни, Ингушетии и богатой алмазами и золотом Якутии, требовали полной независимости от России. Вице-президент России Александр Руцкой заклеймил ельцинскую программу рыночных реформ как «экономический геноцид» и в октябре 1993 года возглавил вооруженный захват Белого дома, с трибуны которого (и с танка перед которым) Ельцин произнес свою знаменитую речь двумя годами ранее. Ельцин заставил мятежников сдаться, подвергнув Белый дом танковому обстрелу.

В следующем году на фоне резкого падения цен на нефть Ельцин отчаянно пытался пополнить государственную казну, распродавая огромные куски госсобственности — в частности, предприятия нефтяной, сталелитейной, алюминиевой и никелевой промышленности, а также инфраструктуру телевидения и связи — на сфальсифицированных аукционах крошечной группе богачей, которых позже назовут олигархами. Он также отправил российские войска в Грозный, столицу мятежной Чечни, чтобы силой вернуть ее под контроль Москвы. Штурм провалился с треском. В 1996 году победа Ельцина на выборах над коммунистами была обеспечена тотальной (пусть и добровольной) мобилизацией якобы независимых российских СМИ на поддержку Кремля. К 1998 году Россия оказалась настолько на мели, что объявила дефолт по своим суверенным долгам, а кредит Международного валютного фонда в размере 22 миллиардов долларов, выделенный на спасение экономики, был практически полностью разворован олигархами — владельцами лопавшихся российских банков. Год спустя НАТО подвергло бомбардировкам Белград, столицу исторического союзника России — Сербии, чтобы положить конец геноциду косовских албанцев. К глубокому возмущению Ельцина — а также в знак того, насколько стратегически незначительной НАТО теперь считала Россию, — с Москвой даже не посоветовались.

Для целого поколения россиян — включая Путина — 1990-е годы стали десятилетием унижения, неудач и бедности. Глубокие шрамы, которые тот период оставил как на простых людях, так и на пережившем его политическом классе, — это ключ к пониманию их последующей поддержки агрессивного стремления Путина восстановить статус России в мире. Не Путин придумал этот националистический нарратив. «Вера в то, что мы, россияне, являемся великой державой — способной дать отпор враждебным силам и враждебному влиянию из внешнего мира, — важная часть нашей коллективной идентичности, — говорил Лев Гудков, директор независимого московского аналитического центра „Левада-Центр“. — Эта вера в уникальный авторитет Советского Союза и России, в то, что мы — особая цивилизация, компенсирует людям чувство зависимости, бедности и унижения, которое они испытывают в своей частной жизни». В опросе, проведенном «Левада-Центром» в конце президентства Бориса Ельцина в 1999 году, респонденты высказали два главных пожелания к новому президенту: положить конец экономическому кризису и вернуть России статус сверхдержавы. Ельцин пытался тащить российский народ в сторону демократии, капитализма и свободы слова — и к началу последнего года его первого президентского срока его популярность упала до 10 процентов. Путин же, напротив, никогда не пытался тащить свой народ туда, куда тот сам не хотел идти, — а двигался он в сторону процветания и национального величия16.

Владимир Владимирович

В последние годы президентства Ельцина члены его «семьи» — как в буквальном смысле, так и в мафиозном значении этого слова, подразумевающем тесную клику приближенных олигархов, контролировавших большую часть богатств России, — искали человека достаточно твердого, чтобы возглавить страну, но при этом достаточно лояльного, чтобы не использовать новую власть против тех, кто посадил его на трон. Владимир Путин — скромный и неброский, с застенчивой улыбкой, за которой скрывалась внутренняя жесткость, — казался идеальным кандидатом на эту роль. Александр Волошин, глава администрации президента Ельцина, в 1997 году переманил Путина из мэрии Санкт-Петербурга и привез в Москву в качестве своего заместителя. «Одна часть головы [Путина] — кагэбэшная и советская, другая — прогрессивная», — говорил мне Волошин17. Это, казалось, делало Путина идеальным компромиссом между старым миром и новым — компетентным, уравновешенным, надежным человеком, знавшим «понятия», на которых держалась власть в ельцинской России. При поддержке ведущего олигарха и члена ельцинской «семьи» Бориса Березовского Путин получил повышение, возглавив преемницу КГБ — Федеральную службу безопасности, а затем стал премьер-министром. «Я плохо разбираюсь в людях, — признался мне Березовский уже после того, как был вынужден бежать в Лондон. — Я ошибся в Путине. Он говорил кому угодно что угодно. Он казался скромным и умеренным. Но в действительности он был просто уличной шпаной»18.

Но в не меньшей степени, чем поддержка ельцинской «семьи», именно война привела Путина к президентской власти. Жесткая риторика Путина в отношении Чечни и безудержная жестокость второй войны, развязанной им против мятежной республики в сентябре 1999 года, принесли россиянам первую военную победу со времен подавления восстания в Чехословакии в 1968 году. Во время той войны я провел полгода как среди чеченских повстанцев, так и среди прокремлевских чеченских бойцов. В январе 2000 года, стоя на крыше девятиэтажки в северном пригороде Грозного, я наблюдал, как артиллерия пяти российских дивизий ровняла с землей и без того разрушенные остатки города, чтобы выбить оттуда последнюю горстку повстанцев. Я насчитывал более 60 взрывов в минуту, включая разрывы тяжелых полутонных бомб, которые сбрасывали летевшие на малой высоте фронтовые бомбардировщики Су-24. Когда самолеты с