Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

class="p1">По пятницам в Москве происходили митинги, на которых выступали члены ЦК РКП(б), народные комиссары и другие ответственные работники. Самым желанным оратором на митингах был Владимир Ильич Ленин. Но в пятницу, 30 августа 1918 года Московский Комитет РКП(б) решил попросить Ленина временно не выступать на широких беспартийных собраниях: правые эсеры усилили террористическую деятельность, утром этого дня они убили в Петрограде председателя губчека Урицкого... Когда Владимиру Ильичу передали по телефону решение МК, он рассердился:

— Что? Вы хотите меня в коробочку спрятать?!

Ленина пытался уговорить секретарь Московского Комитета Загорский, но Владимир Ильич ответил, что отказаться от выступления не может, во-первых, потому, что обещал рабочим, а во-вторых, сейчас такое время, когда прямо необходимо выступать на рабочих собраниях.

От поездки на митинги Владимира Ильича отговаривали и дома. По словам М. И. Ульяновой, Владимир Ильич отшучивался, не обещал ничего определенного: там посмотрю, как выйдет. Но около пяти часов Владимир Ильич зашел домой уже в пальто — квартира находилась рядом с кабинетом — и сказал сестре, что все же поедет.

Как обычно, Ленин отправился один. Я. Х. Петерс пишет, что Владимира Ильича чрезвычайно трудно было охранять, он никак не соглашался брать с собой провожатых, удирал от них — умел выйти незамеченным, сесть и уехать. «Почему Владимир Ильич рисковал? — спрашивает Петерс и отвечает, — по-моему, потому, что он не мог жить без общения с широкими массами, без того, чтобы не видеть и не слышать, что происходит среди широких масс, чем они дышат, чем живут, — и только это обстоятельство заставляло его разрывать всякие ограды охраны».

Сначала шофер С. К. Гиль отвез Владимира Ильича в Басманный район, в здание Хлебной биржи, где был назначен массовый митинг. Еще днем райком партии поручил своему члену Ф. Шаблонскому охранять Ленина на этом собрании, а потом проводить на другой митинг, в Замоскворечье. На Хлебной бирже митинг прошел благополучно, Шаблонский хотел поехать в Замоскворечье с Владимиром Ильичем, но он этого не пожелал:

— Не беспокойтесь, мы хорошо знаем дорогу.

С. К. Гиль повез Владимира Ильича на завод Михельсона. Машина въехала во двор. Никто Ленина не встретил, он вышел из машины и один быстро прошел в гранатный корпус, а Гиль развернул машину к воротам.

Шло время, в Кремле с нетерпением ждали возвращения Владимира Ильича. Наркомы собрались на заседание Совета Народных Комиссаров и удивлялись, что Ленина так долго нет. Обычно он являлся на заседание минута в минуту. Мария Ильинична, которую все это время не покидала тревога, не отходила от окна. Наконец, показалась знакомая машина. Но что это? Гиль соскакивает и открывает дверцу. Этого никогда раньше не бывало. Ильича выводят из автомобиля какие-то незнакомые люди. Он без пальто и без пиджака, идет, опираясь на товарищей.

Шофер Гиль наспех рассказал, что произошло. Владимир Ильич был ранен, когда после окончания митинга садился в машину, чтобы ехать в Кремль. Стреляла какая-то женщина. Когда он, Гиль, хотел ее задержать, она швырнула ему под ноги браунинг и побежала. За ней погнались рабочие, наверное, ее поймали...

Стрелявшая была задержана недалеко от места преступления и доставлена в районный военный комиссариат. Оттуда позвонили в ВЧК Петерсу. В комиссариат немедленно выехала группа чекистов во главе с А. Беленьким. Туда же отправился председатель Московского революционного трибунала А. Дьяконов. К их приезду террористку уже успели обыскать — обыск производили Зинаида Легенькая и другие красноармейки. В ее сумке и в карманах они обнаружили записную книжку с вырванными страницами, железнодорожный билет до станции Томилино, членскую карточку профсоюза конторских служащих железных дорог, папиросы, иголки, булавки, шпильки и другую мелочь, а также деньги.

Когда обыск закончился, в комнату вошли Беленький, Дьяконов, сотрудники районной ЧК Степной, Оссовский и другие. Они произвели «летучий» допрос. Задержанная назвалась Фаней Каплан. На вопрос: «Кто вам поручил стрелять в товарища Ленина?», ответила: «Вам ничего не скажу».

Каплан посадили в машину и под охраной отвезли на Лубянку. Вскоре туда прибыли Я. М. Свердлов, секретарь ВЦИК В. А. Аванесов, народный комиссар юстиции Д. И. Курский, член коллегии этого же комиссариата М. Ю. Козловский. «Кругом было страшное возмущение», — пишет Я. Х. Петерс. Началось дознание.

Поздно вечером Яков Михайлович Свердлов позвонил в «Националь» Кингисеппу. При первых словах Свердлова Кингисепп побледнел, трубка дрогнула в его руке. Яков Михайлович предложил ему немедленно включиться в следствие, которое уже начато Президиумом ВЧК.

От «Националя» до Лубянки считанные минуты хода, но Кингисеппу они казались бесконечными. Светились в этот поздний час все окна многоэтажного здания ВЧК. У подъезда стояло много машин. На лестнице и в коридоре Кингисеппу встретились куда-то спешившие чекисты.

Кингисепп вошел в комнату, где происходил допрос. У стены сидела смуглая, черноволосая женщина лет тридцати, одетая в клетчатую кофту и темную юбку. Это была Каплан. На вопросы отвечала она отрывисто, бессвязно, производя впечатление нервно-возбужденного, почти истеричного человека. О себе сообщала крайне неохотно.

— Я Фанни Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Это имя я ношу с 1906 года... Назвать свою настоящую фамилию отказываюсь... В шестом году была арестована как анархистка... Теперь к анархистам себя не причисляю... Считаю себя социалисткой...

Еще удалось узнать, что в Акатуе она сидела вместе с Марией Спиридоновой и под ее влиянием стала эсеркой. После Февральской революции была освобождена, в апреле 1917 года прибыла в Москву, отсюда поехала в Крым. На вопрос об отношении к Октябрьской революции ответила:

— Этой революцией я была недовольна, встретила ее отрицательно, я стояла за Учредительное собрание и сейчас за него стою...

Далее заявила, что всецело принимает контрреволюционное самарское «правительство» и стоит за союз с державами Антанты. Только на повторном допросе она открыла свою настоящую фамилию — Ройд.

На все вопросы, касавшиеся террористического акта, Каплан либо отказывалась отвечать, либо отвечала кратко, односложно.

— В Ленина я стреляла по собственному убеждению... Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно... Кто мне дал револьвер, не скажу... Сколько раз я выстрелила, не помню... Из какого револьвера я стреляла, не скажу, не хочу говорить подробности... Никакого железнодорожного билета у меня не было... Откуда у меня деньги, не скажу.

Эсерка упорно отказывалась назвать своих сообщников:

— Я не слыхала ничего про организацию террористов, связанную с Савинковым... Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые, арестованные Чрезвычайной комиссией, не знаю...

Ночью чекисты произвели аресты среди правых эсеров, отбывавших с Каплан каторгу и встречавшихся с ней до последнего времени. Ими