Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный

У него была уникальная и неприятная особенность: Ткач успел поработать в милиции экспертом-криминалистом. Именно там он изучил методы поиска улик. Поэтому он умел заметать следы так, что сыщики десятилетиями топтались на месте. Из органов его выгнали быстро, но не из-за подозрений в психических отклонениях, а из-за подделки каких-то необходимых для службы личных документов. Ткач, как оказалось, затаил глубокую обиду. Все его последующие зверства отчасти стали извращённым способом доказать бывшим коллегам, что он умнее всей советской милиции. Он упивался своей неуловимостью, совершая убийства средь бела дня, почти на виду у людей, бросая вызов следователям. К тому же, в его больной голове жила дикая мечта — превзойти по числу жертв самого Чикатило.

Я не знал, что судьба занесёт его в Крым именно в эти дни, моя картотека была не настолько подробной и детализированной. Но вот, он оказался здесь. В этой реальности он уже успел пожить в крымском посёлке Скворцово, где и забрал свою первую жизнь. На сегодняшний день на его счету было четыре загубленные души — девочки и молодые женщины. А в будущем этот список должен был вырасти до сотни.

Я посмотрел вслед уходящему отряду, провожая взглядом стриженую ушастую голову. Нет, мразь. Сто жертв у тебя не будет. Твой список закроется здесь, на горе Демерджи. И закрою его я.

* * *

Вскоре нас с Пашей повели на ознакомительный подъём. Вместе с инструкторами и ещё пятью туристами мы зашагали по крутому склону, направляясь к ближайшей отвесной скале. Здесь нам выдали нехитрое советское снаряжение — брезентовые обвязки, карабины и крепкие капроновые верёвки. Под присмотром опытных ребят-инструкторов начался подъём по отвесной стене.

Скала эта, конечно, была здесь облажена вдоль и поперёк. Везде виднелись следы присутствия скалолазов: выдолбленные в камне углубления, чтобы ставить ногу, огрызки верёвок и вбитые штыри. Но подниматься по скале было действительно захватывающе. Паша и другие туристы пыхтели, цеплялись за выступы, страховали и подбадривали друг друга. И явно получали удовольствие от преодоления высоты. Я тоже лез вверх вместе со всеми. Но мои мысли бродили далеко от альпинизма и скалолазания.

Оказавшись на вершине скалы, я отошёл в сторону и встал у края обрыва. Там я сделал вид, что настраиваю объектив. Сам же через оптику «Зенита» методично сканировал окрестности.

Рельеф Демерджи, особенно дальше, в сторону Судака, имел обилие провалов, ущелий и скальных колодцев. Подходящих мест для ликвидации здесь было в избытке. Но как сделать так, чтобы маньяк пошёл в нужное мне место по своей воле?

Я уже узнал, что Ткач уезжает завтра. Значит, действовать мне нужно было сегодня. С большой вероятностью этот ублюдок напоследок попытается совершить здесь убийство. В моей памяти из будущего не было упоминания о крымской жертве в сентябре 1985 года. Но я понимал: допросы маньяков спустя двадцать лет — штука ненадёжная. Ткач мог просто забыть о ней среди десятков других смертей. Или тело жертвы так и не нашли, посчитав её пропавшей без вести. А может, он сегодня просто выйдет на охоту, но никто ему не подвернётся.

Но всё это, в общем-то, было неважно. Я не собирался отпускать его отсюда. Ткач должен умереть этой ночью, независимо от того, начнёт он на кого-то покушаться или нет.

К вечеру в Лучистое приехал Михалыч на своём «уазике». Когда Паша шагнул к машине, я сказал ему, что не поеду.

— Хочу поснимать Демерджи на закате. Давно собирался, а тут такой случай. Езжайте без меня.

Паша, конечно, удивился, но кивнул с пониманием. Он сам был парнем творческим, пишущим, и прекрасно знал, как важно порой бывает остаться один на один со своим вдохновением. Михалыч же, услышав это, насупился:

— Слышь, фотохудожник, а обратно добираться как думаешь, ночью-то?

— Разберусь, Михалыч, — усмехнулся я. — Тут автобусы ходят, а если опоздаю — дойду до ялтинской трассы. Там троллейбусы до поздней ночи бегают, уеду без проблем.

На самом деле вопрос о том, как добираться до Симферополя, волновал меня в последнюю очередь. Главным было сделать дело.

— Ну, держи тогда, — заслуженный «хомяк» нашего транспортного цеха открыл багажник и протянул мне свёрнутый в куль брезентовый плащ. — Пригодится, вечером может быть прохладно.

— Спасибо, дорогой товарищ, — поблагодарил я, с чувством сжав его натруженную руку.

Уазик задрынчал и скрылся за поворотом, увозя моих газетных коллег. Я остался один.

Чтобы не мозолить глаза инструкторам на турбазе, я пошёл по улочкам Лучистого в сторону гор. Чёткого плана у меня всё ещё не было. Зато я уже выяснил, в каком именно из деревянных домиков поселился Ткач. Пока решил просто следить за ним. В домиках жили по четыре-пять человек, внутри его не ликвидируешь. Если он всё-таки не пойдёт сегодня на охоту, размышлял я, то ночью всё равно выйдет из домика, по нужде во двор. Удобства-то здесь на улице. Там я его и приму. Тихо, быстро, камнем или ножом — оружие подберу позже.

Но тут, проходя мимо одного из сельских подворий, я бросил взгляд на натянутую возле огорода бельевую верёвку. На лёгком ветру колыхалось выстиранное бельё. И среди прочих вещей там телепался простой белый сарафан.

Я замер, и перед глазами мгновенно всплыли подробности первого убийства Ткача. Это случилось здесь же, в Крыму, но в другом месте, в посёлке Скворцово. Он тогда сильно поссорился с женой, и та уехала, забрав маленького ребёнка. Ткач, пьяный и обозлённый, бродил по улицам, пока на безлюдном пустыре не наткнулся на девушку. На ней был белый сарафан — точно такой же, какой любила носить его жена. Ткач напал на девушку, задушил и изнасиловал. Придя в себя и испугавшись содеянного, он сам позвонил в милицию. Но ждать патруль не стал и сбежал, а по горячим следам его не поймали. Вскоре он совсем покинул Крым. А скоро понял, что полученная при убийстве доза адреналина и власти — это то, что ему хочется получать снова и снова. Так начался его кровавый путь.

Я посмотрел на белый сарафан, сиротливо трепещущий на ветру, и в голове у меня вспыхнула идея. Теперь я точно знал, как заманю этого зверя туда, куда мне нужно.

* * *

Маньяк вышел из домика, когда не было ещё и шести часов вечера. В этом проявлялся его привычный почерк: действовать нагло, при дневном свете, будто насмехаясь над возможностью быть пойманным.

Сергей Ткач никогда не планировал свои преступления заранее. Чаще всего он шёл на