Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный

Теперь нужно было выбираться из этих мест. Идти на остановку в Лучистом было ни к чему — там меня могли запомнить. Я заранее решил уходить через горы к ялтинской трассе. Дорогу я разведал ещё днём в Алуште, расспросив удачно встреченных на автовокзале туристов с рюкзаками.

Я снова начал подъём, но уже по другой, скрытой от посторонних глаз тропе. Найдя по пути расщелину в скалах, я сложил кучкой и сжёг листы нотной тетради, превратив их в горсть пепла. После этого я зашагал к вершине Демерджи.

Идти в темноте по горным кручам удовольствие сомнительное. Но небо было чистым, и дорогу неплохо освещали месяц и россыпь ярких звёзд. Где-то ухали ночные птицы, лёгкий ветер шумел в траве. А далеко внизу, сливаясь с горизонтом, тёмным зеркалом раскинулось Чёрное море.

На вершину Южной Демерджи я подниматься не стал, в этом не было необходимости. Я свернул в сторону Северной Демерджи, где тропа выравнивалась, переходя в ровное плато.

За время пути мне трижды попадались стоянки туристов. Огни их костров я замечал издалека, а доносившиеся звуки гитары и пения помогали вовремя скорректировать маршрут. Я обходил эти компании по широкой дуге, стараясь не слишком шуметь сухой травой.

Последний отрезок пути оказался самым трудным. Пришлось спускаться к трассе через густой ночной лес. Здесь главным было не споткнуться о корни и не потерять тропу. Но я чувствовал направление, да и этот предгорный лес был исхожен вдоль и поперёк, все тропинки здесь рано или поздно выводили к шоссе.

Наконец деревья расступились, и впереди показались огни поста ГАИ. Это был Ангарский перевал. Я прошёл дальше по лесу, спустился на трассу и через какое-то время вышел к троллейбусной остановке.

Время было позднее, но движение на трассе Симферополь-Ялта ещё не замерло. Минут через пятнадцать из темноты выкатился, сверкая фарами и шелестя штангами по проводам, междугородний троллейбус.

Я зашёл в полупустой салон, устроился на заднем сиденье и прислонился лбом к прохладному стеклу. Мышцы ныли от усталости, но на душе было легко и радостно. Очередная тварь уничтожена. Да ещё какая! Десятки жизней, которые этот урод должен был забрать в будущем, теперь спасены.

Ради этого стоило терпеть любые трудности.

* * *

Следующий день выдался спокойным. Планёрка прошла быстро и без неожиданностей. Сидя напротив, Маргарита время от времени бросала меня какие-то многозначительные взгляды. Я решил не обращать на неё внимания, этого плана и придерживался.

На планёрке нам с Пашей выпало ехать на завод «Продмаш». Так это предприятие звали в городе, официально же оно называлось Симферопольский завод продовольственного машиностроения имени Куйбышева. Задача была привычная: сделать репортаж о передовиках среди рабочей молодёжи. Мы ведь орган комитета комсомола, а молодым интересно читать о таких же, как они — молодых.

Пару часов мы провели в цехах, среди гигантских станков и устройств для изготовления консервных линий. Местные комсомольские начальники крутились рядом, водили нас по территории, показывали тех, о ком нам нужно было рассказать в статье.

А ещё запечатлеть на фото.

Молодые ударники труда, парни и девушки, усердно позировали мне на фоне своих рабочих мест. Многие были заметно зажаты и даже слегка перепуганы. Я быстро сделал нужные кадры, стараясь расшевелить их — говорил про птичку, которая должна вылететь из объектива. Лица светлели, и ребята робко улыбались.

В заводском сквере, где мы ненадолго спрятались от своих комсомольских опекунов, Паша между делом спросил:

— Ну как вчера, на Демерджи? Пофотографировал закат, хорошие кадры получились?

Я кивнул:

— О, да. Там всё вышло довольно неплохо.

А сам подумал: ага, получилось всё просто отлично. Хотя поснимать мне совсем не пришлось. Но Паше об этом знать было совершенно ни к чему.

— Покажу как-нибудь потом, — добавил я на всякий случай, — когда плёнку до конца отщёлкаю и всё распечатаю.

Вечером, стоя у прилавка в колбасном отделе гастронома, я случайно услышал разговор двух местных бабок.

— Слыхала, Михайловна? — поделилась одна, с пёстрым ситцевым платком на голове. — Вчерась в Лучистом, в горах, мужика камнями завалило. Насмерть, говорят, пришибло.

— Ай-яй-яй, — с готовностью запричитала другая, — и на кой-чёрт они, дураки, всё лезут в эти горы? Чего им на ровном-то месте не сидится?

— Да и не говори, — согласилась первая. — А ведь мог бы ещё жить и жить…

Нет, не мог бы, подумал я про себя. Не надо было ему этого.

Я постоял, разглядывая три имеющиеся сорта колбасы. Значит, труп маньяка Ткача уже нашли. И списали на несчастный случай, как и было задумано. Вот и отлично. Земля тебе стекловатой, сволочь. На земле должны жить нормальные люди, а не озверевшие моральные уроды.

Вечер я провёл дома, в одиночестве. Валялся на диване, смотрел телевизор. Наталье звонить не стал и к её дому тем более не пошёл. Рассудил, что её обиде, возникшей на пустом месте из-за моей случайной обмолвки в кинотеатре, нужно дать время выветриться. Женские эмоции штука тонкая, если сейчас начать навязываться и оправдываться, может получиться ещё хуже. Пусть остынет и подумает, стоят ли эти обиды хоть чего-нибудь.

На следующий день редакционных выездов не было. До обеда я просидел в нашем с Пахомовым кабинете, занимаясь рутиной — разбирал и сортировал вчерашние негативы комсомольцев с «Продмаша» и снимки с базы скалолазов. За соседним столом привычно шуршал бумагами сам Пахом. Мой старший товарищ вообще редко покидал стены кабинета. Иногда мне казалось, что он врос в свой стул, пустил корни — и сидит здесь круглосуточно, перекладывая что-нибудь подвернувшееся под руку с одной стороны стола на другую.

В обеденный перерыв Паша сорвался домой, у него там образовались какие-то срочные дела. В столовку пришлось идти одному. Я быстро перекусил и уже направлялся к выходу, когда в пустом коридоре дорогу мне преградил милиционер Степанов.

Этот бравый оперативник из ОБХСС, конечно, принуждал меня к сотрудничеству не для того, чтобы вскоре о своём ультимативном предложении позабыть. И теперь он стоял, прислонившись плечом к облицованной плиткой колонне и засунув руки в карманы форменных брюк. На его лице играла самоуверенная, очень неприятная ухмылка.

— Ну что, Нещадов, надумал? — лениво спросил он, и его левая бровь скакнула вверх. — Сроки выходят, пора уже и ответ держать. Тем более что, — он издевательски хмыкнул, — думать тебе тут особенно и нечего. Вариантов у тебя, прямо скажем, немного.

Я остановился, глядя на него спокойно и