Раздвигая границы - Дмитрий Dmitro Серебряков

— Идите уже, — вздохнула она, устало махнув рукой. — У меня от вашего духа до сих пор голова гудит.

Я сидел, чувствуя, как внутри всё окончательно улеглось. В голове было непривычно пусто, но теперь я хотя бы понимал, что со мной происходит. Мой собственный разум устроил мне войну в мирное время, и эта битва обещала быть куда сложнее, чем драка с демонами на границе. Там враг был снаружи, его можно было ударить мечом. А здесь враг сидел внутри моей собственной черепушки.

Линберг поднялся с кресла и тяжело опустил свою огромную ладонь мне на плечо.

— Пора возвращаться, Акиро, — тихо сказал он. — Нас ждет много работы.

Мир вокруг гостиной стремительно пошатнулся. Ровные стены, кожаные кресла и дубовый стол Луизы Фокс начали плавиться, превращаясь в уже знакомое белесое марево астрала. Нас потащило назад сквозь упругую пелену измерений прямиком к нашему маяку-доске. Я закрыл глаза, чувствуя, как призрачное тело растворялось, возвращая меня в физическую оболочку, оставшуюся в тихом кабинете поместья Линберга. Назад, в реальный мир.

Глава 5

Следующий день длился так медленно, будто само время увязло в густой смоле.

Школа прошла как в тумане. Жесткий бордовый пиджак всё так же жал в плечах, старик Оболенский всё так же монотонно нудел у доски о правилах этикета, а барчуки с первых парт всё так же перешептывались, бросая на меня косые, теперь уже слегка опасливые взгляды. Но сегодня меня это даже не бесило. Внутри образовалась звенящая холодная пустота. Я просто сидел, смотрел на доску стеклянным взглядом и ждал, когда всё это наконец закончится.

А когда закончилось, стало только хуже.

Я вернулся домой, стянул с себя школьную удавку, с облегчением переоделся в привычные потертые тренировочные штаны и свободную рубаху, а затем вышел на задний двор. И вот теперь я просто сидел на аккуратно подстриженном зеленом газоне, привалившись спиной к нагретому солнцем стволу молодого дерева, и совершенно не знал, куда деть собственные руки.

Из-за невысокой ограды, отделявшей наш двор от территории поместья Линберга, доносились ритмичные сочные звуки настоящей работы.

— Ниже стойку, Ингрид! Ты проваливаешься на правую ногу! Перенос веса должен быть плавным, иначе в реальном бою потеряешь равновесие! — гудел зычный голос наставника.

Затем следовал резкий свист рассекаемого воздуха, затем глухой мощный удар деревянного тренировочного меча о макивару и тяжелый сбитый выдох девушки.

Вжих. Бам. Выдох.

И так по кругу.

Я прикрыл глаза, невольно представляя каждое её движение. Вот она делает ложный выпад, вот мягко уходит с линии атаки, разворачивает корпус и бьет наотмашь, вкладывая в удар всю массу тела. Мои собственные мышцы под кожей предательски подрагивали, инстинктивно требуя присоединиться, требуя привычной боли в суставах, пота, заливающего глаза, и мышечного напряжения. Но я продолжал сидеть на месте, как приклеенный к траве.

Врачебное предписание госпожи Луизы Фокс. «Физические нагрузки урезать наполовину». Линберг, к моему огромному раздражению, воспринял слова лекаря инквизиции как абсолютный непререкаемый закон. Сегодня, когда мы вернулись из школы, он так и заявил мне прямо с порога: «Твоя норма на сегодня, Акиро — это базовый комплекс разминки для суставов. А потом сиди и дыши воздухом. Учись ничего не делать».

Учись ничего не делать. Звучало как изощренное издевательство.

Для парня, выросшего в трущобах, где каждый новый день был жестокой борьбой за выживание, безделье ассоциировалось только с одним — со смертью. Если ты сидишь на месте и ни черта не делаешь, значит, ты либо уже сдох, либо сдохнешь с голоду к вечеру, потому что кто-то другой окажется быстрее и заберёт твой кусок. Потом был старый Аскольд с его изматывающими марш-бросками, потом кровавая мясорубка Скрала с её первобытным ужасом, а потом тренировки Линберга до стертых в кровь ладоней и тошноты. Я привык жить на пределе. Мой духовный контур, моя психика, мои инстинкты — всё было заточено под постоянную непрекращающуюся войну.

А теперь меня посадили в золотую клетку, погладили по голове и сказали «расслабься».

Я сорвал длинную травинку и принялся бездумно рвать её пальцами на мелкие зеленые кусочки. Госпожа Луиза вчера в астрале разложила всё по полочкам. Умом я понимал, что она абсолютно права. Я понимал, что моя вчерашняя вспышка неконтролируемой ярости на пустом месте — это ненормально, что ожидание удара в спину от каждого шороха в безопасном саду — это болезнь. Но это логическое понимание не принесло вообще никакого облегчения.

Мир вокруг вдруг показался мне невероятно блеклым и пресным. Солнце светило, но словно не грело. Легкий ветерок шевелил листья на ветвях дуба, но в этом шорохе не было никакой угрозы, а значит, мой мозг отказывался видеть смысл обращать на него внимание. Обед, который сегодня подала заботливая бабушка Дарья, показался мне безвкусной серой кашей, хотя на самом деле это было отличное тушеное мясо со специями. Всё потеряло вкус, цвет и остроту. Жизнь словно выцвела.

Даже мой наглый сожитель сегодня хранил гробовое молчание. После того как Луиза одним щелчком пальцев с позором вышвырнула его из своего астрального кабинета, дух будто воды в рот набрал. Забился на самое дно астрала и не отсвечивал. С одной стороны, я был рад, что никто не капал ядом на мои мозги. С другой, без его ехидных колючих комментариев тишина в голове становилась совсем уж невыносимой и давящей на виски.

Вжих. Бам. Выдох.

Ингрид продолжала методично молотить по снаряду. Я сцепил зубы так, что на скулах заходили желваки. Это было просто невыносимо. Я чувствовал себя сломанным клинком, который заботливо повесили на стену в красивом зале в качестве украшения. Тупым ненужным куском железа, который медленно покрывался ржавчиной в тепле и уюте, пока другие сражались.

Что мне вообще делать в этом мирном сытом Гадаре? Учиться правильно кланяться вдове барона? Высчитывать площади треугольников? Терпеть снисходительные взгляды тепличных деток, которые дальше центральных проспектов тринадцатого сектора носа не совали? И ради чего всё это?

Я отшвырнул скомканную травинку в сторону и тяжело вздохнул, уперев локти в колени. Наверное именно так люди и сходят с ума. Не от первобытного страха перед нечистью, а от глухой звенящей пустоты мирной жизни, в которой для них больше не осталось места.

Мое глухое тоскливое оцепенение прервал звук шагов.

Они раздались со стороны бокового прохода дома. Это не было тяжелое шаркающее передвижение толстяка Линберга и не легкая пружинящая поступь Ингрид. Шаги были размеренными, твердыми, с едва уловимым ритмом