Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

войн, включая обе Чечни, в каждый конкретный момент уступала по своей значимости для современников каким-то другим событиям (понятно, что исключением были те, кого та или иная война коснулась непосредственно, но локальность тем и определяется, что за пределами войны все в порядке, и вопросом спасения оказывается всего лишь бегство; бежать непросто, но существеннее – что всегда было куда бежать), а в международном контексте наши войны того периода всегда отставали от югославских, которые, в свою очередь, тоже никогда не определяли облик эпохи, будучи ее пусть трагическим, но все же фоном. Формула «мы мирные люди» (а если вспоминать точное ее происхождение – она ведь из советской песни про бронепоезд, «мы мирные люди, но») звучит не настолько героически, как хотелось бы о ней думать, и сленговое «мирняк», произносимое как бы свысока теми, кто уже давно не мирный, в нашем случае будет уместнее. Люди, привыкшие к мирной жизни – люди слабые, не приспособленные к жестокой реальности, проигрывающие конкурентную борьбу тем, у кого есть вещи важнее мира. В учебниках истории о войне наряду с великими битвами и дипломатическими шагами нужно упоминать хотя бы о Цвейге – почему не дожил до победы, а что, как говорится, случилось?

В самом ремарковском у нас художественном высказывании о Второй мировой войне впервые (а это начало семидесятых, после войны – больше четверти века) прозвучал вопрос цены победного хэппи-энда, «мы за ценой не постоим», так уверенно, потому что просто, хэппи-энд уже позади, и цена выплачена, можно задним числом утверждать, что были готовы на любую, тем более что физическая возможность вообще говорить на эту тему осталась только у тех, кто сумел пережить катаклизм, и потомкам было передано заведомо оптимистическое послание, в котором любой трагизм и эмоциональный надрыв компенсировался даже не уверенностью – гарантией, что все закончится хорошо. Мирные люди, оглядываясь в прошлое, могли видеть только хэппи-энды, и эту иллюзию непрерывности счастливых развязок, эту ошибку выжившего передавали из поколения в поколение, каждое из которых становилось еще более мирным, чем предыдущее. Их (наша) уязвимость сегодня кажется главным свойством наступившей эпохи. Быть мирным человеком, когда нет мира – что это вообще такое, как это может выглядеть? Исключительно как «мирняк», то есть объекты случайных или неслучайных попаданий, потенциальные жертвы, и в любом случае те, от кого вообще ничего не зависит. В спорах со сторонниками Путина и его войны с самого начала было удобно спрашивать их об образе победы, которая им как бы нужна, но хитрость в том, что ни образа, ни ответа ни у кого нет, точнее, есть, но он настолько неприятный (при самом оптимистичном для Москвы развитии событий – овладение бесконечными пространствами выжженной земли, годы обиды и озлобленности, международная неустроенность, вообще ничего хорошего), что думать о нем никому не хочется, проще оставаться на войне. Теперь тот же вопрос и та же безвыходность оказываются применимы к ближневосточному сюжету, где погружение в ад уже за неделю оказалось настолько глубоким, что просто нельзя представить, как из него вынырнуть, и главное – что будет, когда вынырнешь. Единственный доступный теперь опыт настоящего окончания войны – совсем локальный, карабахский, но кто всерьез назовет картину входа в обезлюдевшие города счастливой? Мирные люди всегда представляли себе счастье как-то иначе. Вероятно, счастья в таких сюжетах вообще нет и быть не может. То еще открытие, но что делать, если настолько серьезных поводов для такого открытия у ныне живущих до сих пор не было?

О массовой выученной беспомощности как о политическом факторе у нас было модно говорить во времена Болотной, но и те события вообще-то показали, что между иллюзией своего участия в политическом процессе и объективным фактом беспомощности разумнее выбирать факт, и если тогда это было не всем очевидно, то события первой половины наших двадцатых повторяют тот же урок с еще большей убедительностью. Погружение в исторический катаклизм не сопровождается ни временным графиком, ни понятными результатами на выходе, большой удачей будет дожить до конца, возможность перевести дух, но и ее никто не гарантирует. Беспомощность – самое естественное и совсем не стыдное чувство в условиях катаклизма, а самоощущение участника исторических событий, от которого что-то зависит – ложное и вредное, избавиться от него – первый шаг к тому, чтобы дожить до того, когда это все кончится.

20 октября 2023

Война изменила все, и антипутинскую среду тоже, но совсем не так, как можно было ожидать год или полтора назад. Маятник тогда качнулся, а теперь как будто вернулся в равновесие, и снова, как годы назад, Навальный и Кац спорят о стратегии на выборах. Кто бы мог подумать, что так быстро все вернется в довоенное стойло – было ведь ощущение, что по-старому теперь нельзя, и вместо «умных голосований» говорить придется о каких-то более масштабных и серьезных вещах. О ревизии культурного наследия, о коллективной ответственности, о колониальной оптике, наконец. Ни о чем не доспорили, ни к чему не пришли, ничего не взлетело.

И Путин тот же, и оппонируют ему те же и так же. Что там с деколонизацией? Люди, которые были готовы за нее бороться, осели во второй политэмигрантской лиге, «конгресс свободных народов» или как там оно называется, никого не представляющее маргинальное жулье, вообще не заметное за спинами давних признанных антипутинских лидеров. За почти два года не появилось ни одной нерусской и немосковской фигуры, которая смогла бы встать в первый ряд оппонентов Путина пусть не вровень с Навальным и Кацем, но хотя бы как важный и незаменимый их союзник, объект их внимания. Не нашлось за многие месяцы войны того бурята, или ингуша, или татарина, чей голос вывел бы оппозицию из тусовочных рамок, наполнил бы реальным смыслом потенциально очень болезненную для режима антиимперскую идею.

Выйдешь, скажешь – «Россия для русских», – и договорить не дадут, загалдят вокруг – фашист, скандал, неприемлемо. Но зачем вообще что-то говорить? Есть ведь практика, есть реальность, и в реальности Путину только и оппонирует великорусская имперская оппозиция (шуточки про евреев оставим Владимиру Путину, так-то в общероссийском контексте и Максим Кац принадлежит к имперскому ядру, а не к деколонизаторам). В выдвинутом Навальным списке ЛОМов, которых предполагается опросить на предмет электоральной стратегии, многонациональную Россию представляет одна только Лилия Чанышева, да и та, как можно догадаться, сугубо формально – в российской политической системе координат она прежде всего навальнистка, башкирка в последнюю очередь.

Это Путин у нас лакец, удмурт