Яшмовые сны - Антология

вздохнул протяжно – и расстался с жизнью. О, горе, горе! С давних времен немало вассалов пострадало за преданность трону, и Пак Тхэ Бо можно поставить в один ряд с такими, как Лун Фэн и Би Гань! Имя его отныне должно стать известно всем и на веки вечные высечено золотом на каменной плите! Семидесяти лет от роду, при живых еще родителях, он погиб, отстаивая справедливость, – какая горькая утрата! Чиновники и простолюдины рыдали, узнав о его смерти, даже враги поминали его добрым словом.

А королева в это время оплакивала смерть отца, горевала безмерно, ни о чем другом и думать не могла. Придворные дамы явились справиться о ее здоровье. Вздохнув, она сказала им:

– На все воля Неба, и винить в том некого. Прошу вас, оставьте меня.

Она умолкла, лицо ее оставалось спокойным.

Сестры короля, принцесса Мён Ан и принцесса Чан, потрясенные последними событиями при дворе, явились во дворец, чтобы поговорить с братом. Они напомнили ему о добром нраве и образцовом поведении его жены, о том, как заботливо ухаживала она за ним и за их матерью и какой гнусной клеветой опутали ее доброе имя, – при этом они горько плакали и искренно увещевали короля смилостивиться над королевой. Однако король не внял их увещеваниям. Принцессы вздохнули горестно и направились в покои королевы, утирая слезы подолами юбок и едва сдерживая рыдания. Королева вышла к ним, выслушала их и печально сказала:

– Счастье и несчастье дарует нам Небо. Моя беда – это моя судьба, я никого в ней не виню и принимаю ее безропотно. Любезные принцессы, вы оказали мне великую милость, проявив участие к моей несчастной судьбе.

Растроганная ее смирением, принцесса Мён Ан сказала:

– Черные тучи на время затмили для вас сияние королевской милости, но вы не отчаивайтесь – король от рождения добр, он скоро одумается.

Она обняла королеву, и обе они расплакались. Заплакали и придворные дамы, присутствовавшие при встрече.

На следующий день посланник короля явился к королеве и объявил ей, что высочайшим указом она лишается всех привилегий и прав. Королева встала, сняла знаки своего сана, вынула из прически фамильную королевскую шпильку, взяла из рук посланника королевский указ и тут же оповестила придворных, что покидает дворец. Придворные были ошеломлены, гул стоял во дворце. Разгневанный король велел переписать всех недовольных и изгнать из дворца – со дня основания династии не случалось такого! Он приказал также сообщить низвергнутой королеве, что ее будут сопровождать назначенные им придворные дамы. Эти дамы, алчущие лишь наград и равнодушные ко всему прочему, наглые речами, высокомерные и непочтительные, дерзко вошли в покои королевы и стали торопить ее с отъездом. Королева приняла их спокойно, сделав вид, что не произошло ничего особенного. Боясь нарушить наставления короля, дамы стояли молча, опустив головы и утирая притворные слезы. Одна из них, подталкиваемая клеветницей Чан, вышла вперед с намерением осмотреть вещи королевы. Усмехнувшись, королева развернула сверток и, глядя ей прямо в глаза, протянула для досмотра. Светлый взгляд ее словно пронизал все пять внутренностей нахалки. Королева не проронила ни слова, лицо ее было сурово и строго. Даме стало стыдно, она опустила голову и отступила. Сцена эта произвела тяжкое впечатление на окружающих.

Не желая гневить супруга, королева торопилась с отъездом. Еще ждали паланкин, а она уже покрыла голову белым покрывалом и вышла из покоев. Наконец паланкин подали – она села и велела нести себя в квартал Ангуктон. Когда подъехала она к Золотым воротам, семь или восемь придворных дам из ее прежней свиты последовали за ней, рыдая и утирая слезы, а за ними и чиновники Палаты церемоний – лица их печальны, на душе тревога, да и хмурая погода усугубляла печаль. Не выразить словами ту горечь, что была у них на душе!

Более пятидесяти ученых мужей ожидали появления королевы у ворот Великих превращений, более сотни людей пали ниц перед ее паланкином – все громко причитали, держа в руках прошения на высочайшее имя о помиловании королевы. Они следовали за ней до самого Ангуктона. Мужчины и женщины из простонародья запрудили улицы, плача навзрыд; торговцы побросали свои лавки и плакали, не скрывая слез. Казалось, даже травы и деревья, звери и птицы поникли в горе, в безмерной скорби.

Когда королю донесли о том, как провожают королеву, он пришел в ярость, велел схватить трех из числа провожающих ее чиновников, разжаловать их и выслать из столицы.

В Ангуктоне навстречу королеве вышли жены придворных вельмож и сановников – обнимали ее, плакали. Войдя в дом, она вспомнила мать и отца, и слезы полились из ее глаз. Потом сказала женщинам:

– Я ведь считаюсь государственной преступницей, не следует вам водиться со мной, ступайте-ка по домам!

Женщины огорчились, но послушались ее и разошлись. В тот же день король повелел закрыть в доме королевы ворота и никого туда не пускать, а также закрыть большой зал и открыть лишь малый зал. Он запретил придворным дамам посещать королеву, оставив ей лишь служанок. Три придворные дамы, однако, осмелились ослушаться приказа и явились к королеве выразить свое сочувствие.

– Вы нарушили приказ короля, уходите! – сказала им королева.

Дамы заплакали:

– Вы сделали нам немало добра – всю жизнь не отплатить нам за него. Как можем мы покинуть вас в беде? Мы готовы умереть за вас.

Королева была тронута их преданностью и разрешила им остаться у себя. Дом был большой, но безлюдный, почти все комнаты оказались закрытыми, всюду запустение, безмолвие. Ей вспомнилась жизнь во дворце – там было так красиво, так оживленно! Тоскливо ей стало. Но подруги окружили ее заботами, старались отвлечь от мрачных дум – и она делала вид, что всем довольна.

Младший брат ее отца, Левый помощник председателя Государственного совета Мин Чон Чун, как и ее двоюродные братья, был выслан королем в дальний округ. В доме дяди оставалась лишь его жена. Она-то и взяла на себя заботы о племяннице – посылала ей со служанками утреннюю и вечернюю трапезы. Через семь или восемь дней королева им сказала:

– Вам трудно таскать издалека столики с едой – я как-нибудь и сама прокормлюсь.

Иногда она целыми днями ничего не ела. Служанки плакали, глядя на нее. Родные и близкие приходили навестить ее, но она никого не принимала и просила оставить ее одну.

Наступила седьмая, осенняя, луна. Однажды ей принесли на обед белые грибы. Увидев их, она пригорюнилась.

– В самые трудные минуты вы сохраняли присутствие духа – о чем же сейчас печалитесь? – недоумевали