Пламенев. Книга 13 - Сергей Витальевич Карелин

class="p1">Слух не помогал что-либо понять, ведь в этом мире стояла тишина, ветер и щелчки — больше ничего. Восприятие Духа не работало тоже. Оставалось разговаривать. Они говорили, чтобы не остаться наедине с тем, что с ними творилось.

А творилось явно немалое. Потому что столб работал так же успешно, как и в прошлый раз, когда я в него сел.

Дух шел в меня безо всякого усилия, Столп набирал за час то, что на Смоленске-2 брал за неделю, и мне уже на второй день стало тесно. Не больно, но будто я вдохнул больше, чем вмещала грудь.

Побочки были, но, по сравнению с остальными, вряд ли их можно назвать серьезными. А на третий день, где-то посреди рассказа о пирогах, я услышал прорыв.

Не увидел, и восприятие ничего не уловило. Услышал. Слева, у края низины, кто-то коротко вскрикнул, потом задышал по-другому, часто, с присвистом, и сказал сорванным голосом, в никуда:

— Третий. У меня Третий. Я… это же Третий Круг, я…

— Кто это? — спросил я.

— Ефим… нет, я не Ефим, Ефим остался, я Тимоха, я…

— Поздравляю, Тимоха.

Низина загудела. Поздравления шли от столба к столбу, и Артем сказал, что теперь Тимоха должен всем пирог, и рассказчик про пироги сказал, что рецепт он даст.

Три дня. Со Второго Круга на Третий за три дня. Я лежал и думал о том, что Сушкин, пожалуй, не преувеличивал, а недоговаривал, и что если так пойдет у всех, то через месяц низина будет полна Пятых Кругов и выше.

Энтузиазм и продолжавшиеся прорывы помогали всем держаться. Но постепенно голосов становилось меньше, а те, кто говорил, делали это тише и короче.

Исток пришел ко мне к концу недели.

Я знал, что он близко. Еще за дни разведки и игры в мальчика, кричащего «Волки!», Столп набрал немало, и вот, наконец, прорыв. Дух шел и шел, и на седьмой день я понял, что смогу открыть пятую Чару.

Основание таза, в самом низу Столпа, в том месте, которым тело садится на землю. Я направил в него Дух.

Энергия пошла вниз по Столпу, через Живот, ниже, к самому дну, и уперлась. Я нажал ровно, без рывка, всем тем, что во мне было. Врата подались. Я нажал еще, еще, еще. Тело внизу будто горело, хотя боли не было, и жар шел в ноги и стопы.

И вот, Исток открылся. Моя пятая Чара.

Я сидел и слушал, что изменилось. Первым делом ушло то теплое и тяжелое ощущение в затылке, которое то появлялось, то исчезало все эти дни. Ушло как будто бы насовсем. И даже спустя час никаких физических аномалий я больше не замечал.

Потому что чужой Дух, который весь этот столб пропускал через меня, больше не давил на тело. Заземление. Так это называлось, по словам Симонова, и я никогда не понимал до конца, что это значит. Теперь понял.

Все, что попадало в тело и было слабее определенного уровня, Исток просто отсекал. Порог был невысокий — по сути, лишь для общих фоновых эффектов, в прямом бою он бы не помог мне ослабить вражескую атаку. Но постоянный слабый фон, что подтачивает и гложет, растворился без следа.

— Это ты прорвался? — спросил Артем. — Я слышу, у тебя дыхание другое.

— Да, я прорвался.

Артем помолчал, что для него было событием, потом поздравил.

Дальше пошли недели, и они были похожи одна на другую, если не считать прорывов.

Прорывы шли непрерывно. Каждый день, а бывало и два в день. Я слышал их. Короткий вскрик или вдох, или просто тишина там, где только что было дыхание, и потом уже чуть другое дыхание. Некоторые объявляли. Некоторые — нет.

Роман взял Шестой на десятый день. Сказал коротко «шестой», и больше ничего. Низина его поздравила, а он не ответил.

Кто-то из северных новичков прошел за две недели с Третьего на Четвертый и с Четвертого на Пятый и второй раз объявил уже без крика — устало, будничным голосом.

Демид молчал долго, и я думал, что с ним что-то не так. Спросил, и он ответил, что ждет. Через день у него в столбе стало тихо, а когда он заговорил снова, я будто услышал другого человека.

Голоса в конце концов стихли все, кроме одного. Артем не замолкал.

Он вещал час за часом, обо всем и ни о чем. О том, какой сегодня день по его счету. О том, что лист перед носом за неделю почернел еще сильнее и теперь похож на Вязьму после пожара. О том, как он потерял ухо — три десятка разных версий, одна другой хуже. О том, что Ян ему не отвечает, и это невежливо. Он говорил это для себя, но и для остальных, я это понимал. Хотел, чтобы хотя бы что-то оставалось у них, помимо того кокона, в котором они сидели.

Я слушал и не мешал.

Дни шли. На пятой неделе, кажется, светило начало уходить. Я заметил это по тому, как серый свет в просветах над головой стал тусклее, потом еще, потом сошел совсем, и в низине стало по-настоящему темно и довольно холодно.

Лес обмяк, плети перестали тянуться, щелчки створок стали реже. Родник я открыл на девятнадцатый день после Истока. Вообще, похоже, для меня столбы были едва ли не идеальной средой для роста, куда более эффективной и полезной, чем для остальных.

Родник открыть было легче, чем Исток. Может, потому, что Исток снял с тела давление, и Столп теперь пил Дух без оглядки на побочки. Чара у самой макушки раскрылась буквально с десятой попытки, хотя обычно нужны десятки. Я направил Дух вверх, и он пошел по Столпу через все открытое, и раскупорил Родник. Шестая.

Если Исток, самая нижняя Чара, отвечал за поглощение Духа, то Родник — за его выпускание. Не в техниках, телекинезе или восприятии. За чистый выпуск Духа из тела. Родник усиливал то, что шло в мир, чистой силой: голосом, ударом без формы, всплеском энергии. Дух теперь выходил из меня прямо, без усилий, и первое, что я сделал, — это проверил, как оно работает.

— СЛЫШНО?

Голос ушел по всей низине. Не крик — именно голос, только больше моего вдесятеро, ставший не просто громче, а будто бы более глубоким и мощным.

— Слышно, — ответили сразу несколько человек. — Командир, что это было?

— Проверка новой техники после прорыва.

Помолчали. Потом кто-то сказал «нормально», а Артем выдал, что ему прекрасно, но теперь у него в