Пламенев. Книга 13 - Сергей Витальевич Карелин

Через несколько дней прошел первый месяц нашей тренировки в этом мире. И я решил, что хватит.

Не потому, что кончилось время. Потому что я слышал, как они дышат. Слышал теперь всю низину, каждое дыхание из-под каждого шлема, и дыхание это мне не нравилось.

У кого-то оно шло рвано. У кого-то с хрипом. У кого-то звучало слишком ровным, и это было, на самом деле, хуже всего, потому что так дышат ушедшие куда-то внутрь, очень и очень глубоко.

Я откопался.

Сначала земля: телекинезом, с себя. Потом кроны. Потом вытащил себя из ямы, встал, и колени поначалу подломились, так как месяц не стояли. Агата рядом высунула голову из земли, посмотрела на меня красными глазами и осталась лежать.

— Я по столбам, — сказал я ей. — Слушай небо.

Начал с ближнего.

Поднял кроны. Снял землю, слой за слоем. Статуя сидела в яме, как я ее посадил, только металл потемнел, и по стыкам, где Наташа закрывала, шли темные потеки. Флора. Она добралась и сюда, под землю. Тонкие черные корни оплели ноги статуи до колен, вросли в окалину на стыках. Но не прошли. Металл держал.

Я вытащил статую из ямы и отнес на пару метров от столба.

Вскрывать было непросто, но благодаря тому, что никто из них не затягивал внутренние ремни, было достаточно сломать только стыки плеч, бедер и шеи. Нагрудную и спинную пластину можно было оставить — они никак бы не помешали встать и размяться.

Шлем снял первым и взглянул в лицо.

Это был Тимоха — тот, что взял Третий Круг на третий день. Он смотрел на меня из шлема, и глаза у него были сумасшедшие в самом простом смысле этого слова. Я разломал остальные стыки и сорвал с него броню рук и ног, не особо заботясь о порезах о внутренние элементы.

— Тимоха.

Он не ответил. Дышал. Потом поднял голову.

— Ты… — сказал он. — Ты нас туда… ты знал? Ты знал, что там… вот это?

— Знал не все. Что знал, сказал.

— Ты не говорил про… — Он не договорил, его затрясло. — Там кто-то был. Все время, рядом. Я его слышал, он дышал мне в уши, что-то шептал, звал… Я думал, это ты, я звал тебя, а ты… это был не ты.

— Там никого не было, и ты никого не звал.

— Не было. — Он засмеялся, и смех был плохой. — Я знаю, что не было! Не было! Не было!

Я сел рядом с ним на землю. Он дышал, и постепенно дыхание выровнялось. Глаза стали другими — не сразу, за долгие минуты, но стали.

Потом я осмотрел его Духом.

Пятый Круг. Он взял уже Пятый — таланта ему было не занимать. Но Круг плыл. У любого Мага Круги выглядят как четкие диски, но у него диски плыли, размазывались по краям, краской на мокрой бумаге.

Плотность столба размывала его. Я смотрел и понимал, что это вернется в норму в итоге, но сейчас его Пятый Круг был Пятым только формально — по сути это было что-то аморфное и неопределенное.

И тело. Я прошел восприятием по телу и, помимо довольно большого числа болячек, нашел кое-что действительно опасное. На печени было плотное, размером с орех, образование.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Сейчас? — Он подумал. — Хорошо. Странно. Хорошо. Как будто я год не дышал. А как я сейчас дышу? Я сейчас дышу⁈

— Дышишь, — кивнул я. — Посиди. Потом надо будет вернуться.

— Обратно? — Он посмотрел на меня. — Ты… нет. Нет, командир. Не надо обратно, я не…

— Надо.

Он посмотрел на меня. Потом на столб. Потом снова на меня. И я видел, как он ищет в себе силы отказаться, и не находит.

— Сколько еще? — спросил он.

— Не знаю. Пока я не решу.

Глава 7

Я вскрывал их одного за другим остаток дня и весь следующий. Сто три статуи. Каждую поднять, отнести, вскрыть, вытащить, осмотреть, дать подышать, спросить, вернуть, запаять — причем на этот раз буквально, пламенем, «Горном и тиглем», — невзирая на их боль, посадить обратно, засыпать, накрыть. К концу второго дня у меня самого дрожали руки.

Они были разные, когда я их вынимал.

Большинство молчали. Вываливались из доспехов, лежали, дышали, потом садились и смотрели на столбы. Некоторые беззвучно плакали, не вытирая слез. Некоторые смеялись.

Несколько бросились на меня. Не всерьез, у них не было сил всерьез, но бросились. Один вылез из доспеха и шатаясь пошел на меня с кулаками наперевес. Говорил, что я чудовище, потому что знал, потому что закопал их сюда живьем. И я дал ему дойти и раз ударить меня в грудь, после чего он сел и заплакал. Одна из девушек кричала, что я не говорил про ТАКОЕ.

Благо, после того как дышали полчаса — час, они менялись. Не все до конца, но менялись. Тот, что шел на меня с кулаками, потом сам подошел и спросил, когда обратно, и полез в доспех первым, не дожидаясь.

Слава, когда я его вынул, первое, что сделал, — попросил рассказать ему что-нибудь. Я не понял. Он объяснил, что два года рассказывал сам себе истории и теперь хочет наоборот. Я рассказал ему про сказку с волками, пропустив мимо ушей то, что месяц у него превратился в два года, и он слушал так, будто это было реально важно.

Зина вылезла, села и первое, что спросила, было: «А где Кирилл, мой брат?» У нее, похоже, все перемешалось в голове.

Физические изменения тоже были часто серьезными и у всех разными.

Но вернуть их домой я не мог.

Я думал об этом каждый раз, когда вскрывал доспех и видел, что внутри. В теории можно было дотащить самых пострадавших до разрыва, открыть, закинуть их.

Но каждое открытие было чревато. Я уже сделал их больше трех десятков и не знал, сколько нужно, чтобы кто-то там, наверху, решил, что дверь неисправна и ее надо чинить. И если открою сейчас ради троих или даже тридцати, есть шанс, что, когда придет время выводить всех, дверь не откроется вовсе. Или откроется в стену.

Троих, у кого мозги поплавились сильнее, чем у других, я оставил снаружи на подольше. Не часы, на полдня. Они сидели у края низины, там, где Дух был жиже, и приходили в себя. Но потом и их загнал обратно. Они не сопротивлялись. Один из них сказал спасибо, и я не понял,