Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

Вениамин Самойлов любил работать по ночам. Сначала просто появилась привычка засиживаться после основного рабочего дня в заводской библиотеке, потом – дома, за письменным столом. Жена, правда, злилась на то, что расходуется электричество. Впрочем, злилась она не только на это, но и на то, что зарплата художника-конструктора могла бы быть и получше. Сама она тоже работала в заводоуправлении и получала больше мужа, чем не стеснялась его попрекать.

Отдушиной для Самойлова было общение с его единственным настоящим другом Борисом Гущиным. Но он недавно поступил в военное училище, и впереди у него был фронт. Сам же Вениамин призыву не подлежал: ГАЗ не спешил расставаться со специалистами, считавшимися незаменимыми. Правду сказать, особенно выдающихся проектов на счету Вениамина пока не было. Корпус для полноприводного бронеавтомобиля ЛБ-62 вполне удался, но сама машина в серию не пошла. Кроме того, в душе его тянуло не к военным проектам, а к легковым машинам.

Счастье, что эту его тягу вовремя заметил Александр Николаевич Кириллов, которого в КЭО звали Американцем. Вежливо попросил показать «почеркушки», сделанные в тетрадке во время посиделок в библиотеке, пристально, внимательно рассмотрел, задал уточняющие вопросы. И рассказал опытнейшему Юрию Наумовичу Сорочкину, начальнику КБ кузовов. Сорочкин тоже рассматривал рисунки внимательно. Ничего удивительного, ведь во всей стране всерьез, профессионально рисовали машины буквально несколько человек, и к ГАЗу имел отношение только один – Валентин Бродский, но его в 1940-м забрали в армию. Так что художник, рисующий новые легковые машины – на вес золота. И Сорочкин, конечно же, рассказал Липгарту о талантливом парне, показал его эскизы Главному – как человеку, у которого нюх, звериное чутье на все талантливое, независимо от чинов и заслуг. И, как выяснилось, именно ему, Самойлову, в общем, безвестному, рядовому сотруднику ГАЗа, Липгарт решил доверить ответственейшую задачу – создание облика новой машины. Эскизы перешли в стадию макетов, их было несколько, и заводской фотограф Добровольский даже снял Самойлова в зале КЭО за работой. Но тут грянула война. Да и время шло, и те самые макеты, которые, конечно, сгорели во время недавних налетов, уже самому казались неактуальными, архаичными…

Подходя к дому, Самойлов с улыбкой вспоминал слова, сказанные Андреем Александровичем около «эмки»: «Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь “Девятый вал”, свой шедевр».

Это был очень щедрый аванс. Настолько щедрый, что у другого, пожалуй, задрожали бы руки от ответственности. Но для него это был настоящий прилив вдохновения. Как же здорово, когда в тебя, в твои возможности верят! Когда называют твою манеру спокойной и раскованной!

Из окна на втором этаже так называемого Серого Бусыгинского дома (в горьковском Соцгороде был еще и «Желтый Бусыгинский» – огромные дома, построенные для работников ГАЗа в 1930-х) пробивалась полоска света из-за синей светомаскировочной шторы. Значит, жена не спит. Самойлов невольно замедлил шаг: не очень-то хотелось снова выслушивать упреки из-за позднего возвращения домой. Хотя сейчас ползавода ночует на работе. Но кто видит и слышит семейные драмы, которыми люди расплачиваются за восстановление ГАЗа? Одновременно внутри поднималось раздражение: не следит за шторами, свет виден с улицы, а за это может нагореть от патруля. Ведь немцы, прилетая, ориентируются на любой лучик с земли.

Прыгая через картофельные грядки – все пространство внутри огромного квадрата Серого Бусыгинского было распахано под картошку, – дошел до своего подъезда, поднялся наверх. Осторожно открыл дверь своим ключом – жена, бывало, срывалась и на то, что сильно гремел ключами в замке. Но тут же с облегчением убедился, что никакого скандала не будет: жена просто не выключила свет перед тем как заснуть. Лежала на неразобранной постели одетая, рядом на полу стоял стакан с недопитым чаем. Ждала его и заснула. Устала настолько, что не допила чай. А кто сейчас не устает? Усталость такая, что люди проваливаются в сон где угодно, хоть на битых кирпичах, хоть где. Ну, спит и пускай спит. Спокойнее будет.

Осторожно ступая, он снял пиджак, поправил светомаскировочную штору, развернул настольную лампу к столу и аккуратно положил на него стопку автомобильных журналов, которые припас для него Главный. Липгарт входил в Общество американских автомобильных инженеров SAE, благодаря чему мог регулярно получать из США свежие новинки автопрессы и каталоги отдельных фирм. Изучали их пристально, рассматривали во всех деталях. Конечно, манил сам ореол «заграничности», красоты неведомой жизни – все равно что полистать журнал с Марса или Плутона. Что полиграфия, что уровень художников и фотографов – загляденье! Смотрели и на фасоны американских костюмов, ведь рядом с машинами были изображены их водители и пассажиры. Но на переднем плане был все-таки профессиональный, рабочий интерес: как выглядят современные американские машины, чем они оснащены, в каких версиях предлагаются, в чем опережают наши, в чем отстают (а кое в чем, кстати, и отставали: так, далеко не на всех американских лимузинах стоит радиоприемник, а на нашем ЗИС-101 – пожалуйста…).

Вот и сейчас перед тем, как взять в руки бумагу и карандаш, Вениамин тихо, стараясь не шелестеть глянцевыми страничками, листал журналы. В глазах рябило от красивых, манящих названий: «Nash», «Buick», «DeSoto», «Pontiac», «Сhevrolet», «Dodge», «Chrysler». Глаза разбегаются от разнообразия марок, моделей, вариантов окраски кузова, самих кузовов. Хотя, если вглядеться внимательнее, все легковые машины Америки очень похожи друг на друга. Отличия лишь стилистические, каждая фирма старается выдерживать «свою» линию. Но выделить такие машины в общем потоке очень сложно. Только специалист мгновенно определит: это подъехал именно «Паккард», а не «Плимут» и не «Олдсмобил».

Журналы были относительно свежими, 1942 года. Самойлов знал, что с этого года сборка легковых машин в США прекращена, все заводы перешли на выпуск военной продукции. Но на страницах прессы дыхание войны почти не чувствовалось. Люди, окружавшие новые машины на цветных рисунках, выглядели такими же беззаботными и веселыми, как и прежде. Разве что офицеров среди них прибавилось, да платья на девушках были чуть поскромнее. Америка, конечно, воюет, но как воюет? Нью-Йорк не задыхается в кольце блокады, как Ленинград, и немецкая пехота не рвется по руинам Лос-Анджелеса вперед, как рвалась по руинам Сталинграда. Не падают на Детройт такие же бомбы, как на Горький, а каратели не сжигают вместе с жителями села в оккупированных областях.

На минуту Самойлов испытал приступ злобы. Захотелось отшвырнуть, сжечь этот беспечный, красивый, вкусно пахнущий журнал. Небось, на досуге его