Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

листают какие-нибудь толстосумы, наживающиеся на военных поставках. Потягивают виски в холле отеля и лениво размышляют: что себе прикупить, «Кадиллак» или «Линкольн»? Все эти «Кадиллаки» и «Линкольны» придуманы и нарисованы в светлых, теплых, просторных залах элегантными парнями, которым красивые помощницы приносят кофе и сэндвичи. А ты тут сиди в затемненной коммуналке, и в твоем распоряжении – бумага да карандаш, ничего больше. А кофе… Самойлов вообще не помнил, когда в последний раз видел кофе. Наверное, года четыре назад. Да и вообще – какого черта он тут сидит? Здоровый, молодой, сильный… На фронт бы сейчас. Рвать немцу глотку за все, что он натворил на нашей земле, а не машины рисовать…

Но тут же злость схлынула, уступила место спортивному азарту. Такое у тебя задание, призвание, служба. На фронте – далеко не все. Кому-то нужно плавить металл и строить дома, учить детей и водить паровозы. А кому-то – создавать автомобили! Захотелось сделать так же хорошо, как эти сидящие в тепле и уюте американцы. И даже еще лучше! Ну и черт с ними, пускай жируют в своих светлых КБ. Именно поэтому у них нет никакой дерзости, полета мысли, а машины настолько напоминают друг друга.

Он решительно сгреб в сторону журналы. Разложил перед собой большие листы. Бумага была грубой фактуры, шершавая, но уж какая есть. Слава Богу, хоть карандаши приличные, фаберовские – привезенные Липгартом из Москвы, из каких-то неведомых закромов. Он помедлил над ними и выбрал темно-синий, остро заточенный. Карандаш удобно лег в руку, словно молчаливо спрашивал: ну, чего медлишь? Вперед…

С чего он начнет, Вениамин уже знал. У многих американских машин моделей 1940–41 годов был кузов с покатой задней стенкой, так называемый fastback или beetleback. Начало таких кузовов восходило к середине 1930-х, когда в разных странах никак не связанные между собой конструкторы начали приходить к одним и тем же решениям. Машины из угловатых становились обтекаемыми, слово «аэродинамика» вошло в моду. Американские «Крайслер-Эйрфлоу» и «Пирс-Эрроу Силвер Эрроу», французский «Пежо-402», итальянский «ФИАТ-500», немецкий «Опель-Капитан», чехословацкие «Татра-77» и «Татра-87» … Зализанные капоты, спрятанные в крылья фары и – главное – «сгорбленные спины». К началу 40-х фастбэки вошли в особенную моду в Америке. Такой будет и его машина, но не потому, что он подражает американцам. Просто плавно скругленная задняя стенка идеальна с точки зрения аэродинамики: во время движения воздух скользит по такой поверхности, сводя коэффициент сопротивления к десятым долям нуля. Самойлов решительно сжал карандаш в руке и резко провел первую линию – справа налево и сверху вниз, плавно, но размашисто. Это была «спина» будущей машины. Первый штрих «Победы» лег на бумагу…

Но внешнее сходство с общемировой модой не значит подражание, слепое копирование. У всех современных автомобилей существуют ярко выраженные крылья. Конечно, они уже не такие разлапистые, как в начале 30-х, – округлые, плавные, а задние так и вовсе напоминают небольшие закрылки. Но любые крылья – это уже архаика. Кузов может – и должен – представлять собой единое целое, без выступающих деталей, как корпус яхты или фюзеляж самолета…

Смятый лист полетел в корзину. Самойлов машинально покусал кончик карандаша. Хотелось понять, почувствовать машину в деталях. Сколько окон будет на боковине, два или три? А как будет выглядеть «фасад»? Нужен или нет блестящий молдинг на дверях? Наверное, нужен, это не только украсит автомобиль, но и придаст ему визуально более стремительный облик.

Лист за листом покрывался набросками. Отбросив затупившийся синий карандаш, он взял черный. И, сам не замечая, улыбался себе под нос, видя, как на глазах появляется, обрастает плотью его задумка, вымысел, никогда и нигде еще не существовавшая машина… Неужели настанет время, когда сотни, тысячи таких вот машин побегут по улицам?

Увлеченный работой, он не заметил, как с подушки приподняла голову жена. Прищурилась, сонно простонала «Господи, и когда ж ты уже угомонишься-то, а…» и перевернулась на другой бок.

А он все продолжал покрывать бумагу рисунками ни на что не похожей машины, у которой не было крыльев.

* * *

Остановив «эмку» во дворе своего дома, Андрей Александрович еще некоторое время сидел молча, держа руки на руле. Усталость была такой, что еще немного – и он выключился бы прямо здесь, в машине. С трудом он заставил себя встать и запереть «эмку». Тяжело ступая, поднялся по лестнице и, прежде чем открыть дверь, несколько секунд стоял, вдыхая запахи летней ночи. Военной, пропитанной гарью недавнего страшного пожара, и все же сладкой…

Дом давно уже спал. Липгарт стянул пиджак, долго плескался под струей умывальника, стремясь смыть с лица груз дневной усталости. В комнате, которая служила детской, постоял над спящими детьми, поправил одеяло на Лене, поцеловал Ирочку. Слава тоже спал, по-взрослому хмурясь во сне.

Постель громко скрипнула, когда он опустился на ее край, и Липгарт вздрогнул – как бы не разбудить жену. Начал расстегивать рубашку… и вздрогнул второй раз, услышав голос Анны Панкратьевны:

– Приехал?

Он обернулся к жене:

– Ф-фух… напугала. Ты чего не спишь? Уже два скоро.

– Я уже месяц не сплю. С тех пор как они прилетали. Все время кажется, что тревогу объявят.

Помолчали. Потом Анна Панкратьевна, попрежнему не поворачиваясь к мужу, произнесла:

– И почему ты решил приехать?

– Что значит решил? – настороженно отозвался Липгарт. – Приехал, как только смог вырваться. Сейчас это сложно.

– Странно, что ты не боишься откуда-то выбраться.

– В смысле?

– Подумай сам.

Липгарт со вздохом улегся в постель, попытался обнять жену и заглянуть ей в глаза. Она по-прежнему лежала к нему спиной.

– Ань, ну чего ты, а? – примирительным тоном сказал он. – Ты же знаешь, что сейчас на заводе творится…

– Ира сегодня впервые сама почистила зубки, – не слушая, тихо проговорила Анна Панкратьевна. – Представляешь? Сама насыпала зубной порошок на тряпочку. Так радовалась… И долго-долго не засыпала. Все хотела тебе рассказать.

– Я…

– А ты пропустил. А раньше ты пропустил рождение Заи, потому что был в Америке. А потом пропустил первую Славину отметку в школе, потому что первый троллейбус был для тебя важнее. И у Ирочки, когда она болела, спрашивал только

«Фигура, как твоя температура?» А Сережа, считай, тебя вообще не видел, потому что началась война.

Андрей Александрович снова вздохнул.

– Аня, ты знала, за кого выходила, – глухо сказал он.

Жена обернулась к нему.

– Я знала, что выходила за смелого человека. Он не боялся ухаживать за дочкой расстрелянного священника. Не боялся венчаться с ней в Параскеве Пятнице в Охотном Ряду… А сейчас он говорит мне, как