Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко

ни в Америке, ни на Марсе. И не будет так выглядеть еще несколько лет. – Он сделал паузу, окинул коллег торжествующим взглядом. – Вы понимаете, товарищи, что именно нарисовал нам Вениамин Федорович Самойлов?

– А что я нарисовал? – испуганно спросил Самойлов.

– Самый прогрессивный автомобиль мира, вот что.

В комнате поднялся радостный шум. Конструкторы хором переговаривались: «Нет, ну если по большому счету…», «А если по гамбургскому?», «Покатые кузова есть у многих американцев, но крылья, действительно…» В общей суматохе Липгарт подошел к Самойлову, обнял его, взъерошил волосы на голове.

– А ты еще говоришь, что свободы творчества в СССР нет, – так, чтобы слышал только Самойлов, проговорил он. – Да вот же она.

Вениамин мгновенно отпрянул, встревоженно взглянул в глаза Липгарту. Но тот усмехнулся.

– Все нормально, Веня. Ты только это… Рисуй, а не болтай.

* * *

…Одним из самых внимательных зрителей и слушателей в тот вечер был старший сын Липгарта, Ростислав. Именно в тот день он твердо решил для себя, что тоже станет конструктором автомобилей, как и отец. Так и случилось. И уже через двенадцать лет, в 1955-м, Ростислав Липгарт станет создателем одного из первых советских полноприводных легковых автомобилей – «Москвич-410»…

Глава 12

Второй день рождения завода

Горьковский автозавод, 7 ноября 1943 года

Праздничный митинг подходил к концу. Погода пощадила заводчан – ни тебе затяжного ливня, ни пронизывающего ветра, хотя ноябрь богат и на то, и на другое. С утра установились почти зимние полтора градуса мороза. Огромная толпа одетых во все лучшее и одновременно теплое инженеров и рабочих ГАЗа собралась перед зданием заводоуправления. Кузов превращенной в трибуну полуторки был задрапирован большим красным транспарантом с надписью «Да здравствует 26-я годовщина Великого Октября!».

Директор завода Лоскутов, стоя в кузове машины, пережидал аплодисменты. Люди смотрели на него взволнованно и радостно. И не потому, что праздник, хотя и это, конечно, тоже. Сегодня ГАЗовцы отмечали свой собственный, личный праздник – день второго рождения завода…

– И может быть, кто-то скажет, что мы с вами совершили невозможное, – продолжил Лоскутов. – Вы помните, что здесь было сто дней назад. Как пытались фашисты убить и разрушить все, что нам дорого. Многие тогда говорили о том, что за сто дней поднять такую махину из руин невозможно. Но вы, товарищи, доказали, что при желании возможно все. И несколько дней назад мы отправили в Москву рапорт о том, что ГАЗ восстановлен полностью. Под рапортом – 27 тысяч подписей. Ваших подписей. Людей, которые своими руками вернули завод к жизни… – Он помолчал, справляясь с волнением, и дрогнувшим голосом договорил: – Спасибо вам за это, товарищи. Низкий поклон вам.

Собравшиеся взорвались аплодисментами. Раздались крики «Ура!», «И вам спасибо, Иван Кузьмич!». Кричали от души. Все знали, сколько сил, нервов и бессонных ночей положил директор на восстановление завода.

– На этом торжественную часть объявляю закрытой, – дождавшись, пока шум поутихнет, продолжил Лоскутов и, улыбнувшись, спросил: – Силы-то еще есть у вас?

– Есть! Е-есть! – раздались бодрые крики в ответ.

– Ну давайте тогда танцевать, что ли? – предложил директор и под общий смех, крики «Давайте» и аплодисменты спрыгнул из кузова полуторки на землю. Его место тут же занял разбитной парень в гимнастерке без погон, с роскошным трофейным аккордеоном «Хорьх» наперевес.

– Ну что, поехали? – произнес он, растягивая меха.

Зазвучала задорная русская плясовая. На месте митинга мгновенно образовалась большая импровизированная танцплощадка. В центр круга вышли сразу несколько парней и, подбоченясь, начали выделывать замысловатые коленца. Другие увлеченно хлопали танцорам.

…Лоскутов отошел в сторонку, туда, где стояло другое заводское начальство – главный инженер, главный конструктор, главный технолог, парторг. С улыбкой спросил сразу у всех:

– Ну, как я говорил?

Липгарт молча показал большой палец. Парторг Маркин торопливо вставил свои пять копеек:

– Все отлично, товарищ директор. Как всегда, по делу.

– Добро, – кивнул Лоскутов и взял Липгарта под локоть: – Андрей Саныч, на минутку.

Отошли в сторону.

– Что я хотел тебе сказать… В общем, запускайся с легковой.

– В смысле? – Липгарту показалось, что он ослышался.

– В смысле официально. Не вечерами-ночами, а как надо. И людей бери столько, сколько надо. Завтра зайди ко мне, переговорим.

По-видимому, перемены на лице Главного не укрылись от глаз директора, потому что он широко заулыбался.

– Тише, тише, руку раздавишь… Чего ты так засиял-то? На какой стадии у тебя все?

– Эскизы и компоновка готовы, дальше мастер-модели.

– Хорошо выходит?

– Боюсь сглазить, Иван Кузьмич. Завтра все наработки возьму на доклад.

– Ну и добро, – кивнул Лоскутов. – А сейчас давай вон жену пригласи на танец, а то Аня уже небось забыла, как муж-то выглядит. Давай, давай. Данной мне властью приказываю отдыхать.

Он хлопнул Главного по плечу и отошел. Липгарт с улыбкой смотрел вслед директору.

* * *

Площадью перед заводоуправлением завладел танец. Аккордеонист играл без устали, чередуя медленные вальсы с быстрыми мелодиями. Под серым ноябрьским небом упоенно кружились пары под плавные звуки «Амурских волн» и «На сопках Маньчжурии», отплясывали «Барыню» и «Яблочко». Кое-кто из разгоряченных танцоров уже сбрасывали с плеч ватники и шинели.

Одетый в неизменное кожаное пальто Липгарт медленно пробирался сквозь веселую толпу, разыскивая взглядом жену. Он знал, что Анна Панкратьевна где-то здесь, несколько раз ему даже казалось, что он видел ее, но всякий раз оказывалось, что это не она. «Наваждение какое, – думал он, машинально отвечая на приветствия со всех сторон. – почему я не могу ее отыскать?» На мгновение ему показалось, что он остался один, без жены, и его охватил настоящий ужас.

Они поженились давно, в 1926-м. Ане тогда было двадцать четыре. «Поповна», как звали ее сверстники. Ее отцом был священник Панкратий Милославин, любимый и уважаемый прихожанами – сначала в Коломне, затем в Москве. Осенью 1919-го отец Панкратий, спасая большую семью от голода, подался в провинцию, в село Доброе Лебедянского уезда. В то время, когда село было занято белыми, отец Панкратий организовал благотворительный концерт для детского приюта. А после ухода белых быстро нашлись клеветники, обвинившие многодетного священника в… разврате и пьянстве. Местная ЧК долго разбираться не стала: «как неблагонадежного элемента и примазавшегося к советской власти, а также за участие в организации концерта» его сперва заключили в концлагерь, а затем расстреляли. В семье об этом, понятно, не говорили громко, но Аня об этом обстоятельстве рассказала, не стала таиться. Липгарт до сих пор помнил темный двор, где они стояли обнявшись, и еле слышные, шелестящие слова ему на ухо:

– Не буду от тебя я это скрывать. Поповна,