Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

И вот в «Тоннеле» ощущения «всё пропало» нет как нет. Предчувствие хеппи-энда носится в удушливой атмосфере буквопродукта. Откуда-то, пока не возьмусь сформулировать, откуда именно, есть совершенно чёткое ощущение: всё кончится хорошо. Пусть не для всех. Может быть, это ощущение возникает оттого, что и сами герои — не очень-то парятся насчёт своей участи. А почему? А потому что сама автор писала по синопсису, зная конец.

И не волновалась. И вот это отсутствие волнения, авторский пофигизм — чувствуется. В тексте может звучать что угодно, но предчувствие хеппи-энда изрядно так расхолаживает читателя.

Но это версия. А вот что реально непростительно, так это именно концовка.

То есть читатель-простец, заволновавшийся за героев, может броситься сразу в конец, раскрыть последнюю страницу и увидеть: да, обошлось! И успокоиться.

Ладно ваш покорный — он читатель дисциплинированный. Просто из вредности в конец не полезет, пройдёт все круги буковпродуктового ада вместе с героями. Но простой-то — непременно полезет! И таких — подавляющее большинство.

И у того же Стивена Кинга есть специальные техники, как дурить читателя именно концовкой. Или вот другой бестселлермейкер — Ю Несбё — выстраивает именно на этот случай хитрую систему финалов и эпилогов. Чтобы нетерпеливый читатель ничего не понял, заглянув на последние страницы.

А тут — на финальной странице, открытым текстом: всё хорошо, ребята, не парьтесь. И это — увы, провал. И какое-то вопиющее незнание азбучных истин.

И вот этот первый класс, вторая четверть — это что? Топовый автор, что ли? Божечки. Это не блестящий локомотив, а какая-то полунеработающая дрезина, право слово. Ну не может же претендовать на звание пусть российского, но Стивена Кинга человек, азбучных вещей явно не прорубающий.

Но даже отягощённый этим непростительным ляпом буквопродукт ещё можно спасти. И даже сделать конфетку. Как?

Любовной линией!

И лучше не одной. Вспомните джеймс-кэмероновский «Титаник». Тоже произведение в жанре катастрофы. Но какая там любовь! Если бы её не было, высокотехнологичное зрелище крушения не сыграло бы. И ультрапрофи Кэмерон это прекрасно понимал. И сделал конфетку.

Яна Вагнер — несомненно, женщина. И это в данном случае прекрасно. Авторы-женщины достаточно тонко понимают нюансы сердечных томлений, могут выстрадать и кровью сердца написать душераздирающую историю любви. И апокалиптический тоннель — арена амурных терзаний ничем не хуже тонущего трансокеанского дредноута. И если все эти сердцестрадания в буквопродукте есть, то можно простить даже слитую концовку.

Но нет, прекрасные мои. Никакой любви в буквоизделии нет. Ну вот прямо вообще-вообще.

Ну не считать же любовью полускотское соитие полицейского лейтенанта с соседкой по пробке?

«Он сел и стал одеваться, и сонная девушка рядом, горячая, голая, с земляничными волосами, спросила: ты чё, серьезно щас, да? Он вспомнил про пистолет, нашарил кобуру под сиденьем и взял с отвращением, как женщина у микроавтобуса — краденый ломик. Мудила, сказала голая девушка. Вали, блядь, давай».

Как говорил один певец ртом: «Вот и вся любовь». А так — никаких треугольников, никаких безнадёжных влюблённостей, никаких мук разбитого сердца. Ничего из перечисленного.

Вместо этого — зачем-то есть кровища:

«Учитель биологии Тимохина стояла чуть сбоку и умерла не сразу, потому что между нею и пучком разлетающейся дроби оказалась ладонь товароведа из „Пятерочки“, и сначала дробь эту ладонь оторвала, а только после, уже потеряв скорость, пробила учителю Тимохиной печень и правое легкое».

Эрос принесён в жертву Танатосу без каких-либо попыток воспрянуть:

«…а во рту у чиновницы и в носу, на одежде и в волосах — кровь бухгалтерши из Лендровера, и не только, наверное, кровь, но и мозг и осколки зубов».

Но перед нами и не слешер. Для определённой категории читателей привлекательным стало бы именно насилие, даже не «ультра». Но и кровищи как таковой особенно-то и нет. Мини-насилие, на уровне оторванной ладони товароведа из «Пятёрочки».

Как и эрзац-секс, в совершенно равной степени не способный взволновать жаждущего читателя.

Знаю, вы будете смеяться, но даже и при этих вводных буквопродукт можно спасти. А как? А очень просто. Показав, например,

Психологические портреты героев

Круто показанный образ способен сам вокруг себя выстроить сюжет. Но в обозреваемом продукте нет и этого. Нет ни характеров героев, ни тем паче их развития, ни мотивов, ни предысторий героев. Стивен Кинг так никогда бы не сделал. И вряд ли типажная бедность может быть названа достоинством.

Хотя вроде бы галерея образов представлена: вот ботаник, вот тихоня, вот стерва, вот гастарбайтеры, вот полицейские. Но все они — с почти абсолютным нулём своих историй. Да, в семействе инженера Мити, его дочери и мачехи тлеет конфликт. Да, что-то отдалённо похожее на предысторию есть в линии полицейского лейтенанта:

«Бил — да, и валил на землю, тащил и заламывал, а однажды даже участвовал в очень стремном допросе, который непонятно чем закончился, потому что в конце надо было выйти, и он вышел, и поехал домой, и не спрашивал ни о чем; но чтобы выстрелить в кого-то — нет, такого не было никогда, для этого он не годился».

И это — в общем-то, всё! Потрясающая беспомощность. Прямо удивительно, друзья. А ведь Яна Вагнер-то у нас на «Большую книгу» номинируется. Более того, она — один из фаворитов этой сомнительной гонки.

Это, знаете, я вспомнил, как когда-то давно пытался сотрудничать с какими-то сериалоделами. И вот смотрю образцовый сценарий. А там сначала была таблица: такой-то герой — такой-то характер. Ну профессионалы, думаю, всё правильно делают. И вот дочитал я эту таблицу почти до конца. И вижу в подвале таблицы вот что: «Герой — Клавдия Кузьминична. Характер — бабка». И пошёл я домой, друзья, рыдая от смеха. Всё тут же как-то ясно стало с этими «профи».

Так и здесь. Характер — блондинка, характер — чиновник, характер — поп. Ну вы поняли.

Вагнер, отдадим ей должное, чувствует слабину. Но, не в силах (очевидно) построить характер, пытается имплементировать героям индивидуальность через болезни. У тихони-стоматолога болит спина, и это описано. У стервы из «Майбаха» отекают ноги и чешется под брюками:

«Кожа под брюками горела и мокла, они жали в коленях и врезались в паху, ткань в промежности отсырела. На секунду это стало важнее всего: снять брюки и почесать там, под ними…»

Но это — не характер. Даже и близко. Но, конечно, читательницы в обтягивающих штанишках наверняка проникнутся сочувствием.

Впрочем, есть ещё