Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё

свои сети его ученика Мениппа: «…эта твоя замечательная невеста — одна из эмпус, коих многие полагают ламиями и упырями, они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо — потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать без любви и жалости». Здесь нам на память сейчас же приходит Кармилла. Как ни упиралась изобличенная прожорливая тварь, неумолимый Аполлоний заставляет ее признать, что «она и вправду эмпуса и хотела откормить Мениппа удовольствиями себе в пищу, ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови»[133]. Однако эмпуса — вовсе не существо, когда-то жившее, а потом умершее, она по своей природе демон. Вполне возможно, однако, что в ходе дальнейших пересказов истории об эмпусе вампиров наделили некоторыми из присущих ей свойствами.

Впервые изголодавшиеся мертвецы явили себя миру ближе к XI в. «Повесть временных лет» сообщает о странном событии, которое в 1092 г. напугало жителей украинского селения Полоцк. Хотя это событие описано в списках «Повести», где сохранен полный текст оригинала, только в одном из них, в Радзивилловском списке (летописи) XV в., есть замечание, отсутствующее в других (см. выделенный текст в приведенной ниже выдержке).

В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области, потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан[134].

В написанном на церковнославянском языке оригинале убивавшая половчан сила обозначена словом «навье»[135] (греч. nekroi — «мертвецы»). Переписчики не решаются назвать их мертвецами, но по филологическим соображениям и исходя из контекста мы можем установить, что речь ведется именно о мертвецах. Слово «навьи» употреблялось достаточно редко и, очевидно, считалось нелитературным; возможно, по этой причине оно было выброшено переписчиком Лаврентьевского списка, где также употреблено слово «наваждение», указывающее, что событие произошло «не в воображении, а наяву». Иными словами, описанное в «Повести временных лет» событие имело место в действительности, а не в чьем-то воображении, и ревенанты (мертвяки), несомненно, перебили множество людей. Заметим попутно, что эти оголодавшие мертвецы как раз и составляют невидимую кавалькаду той самой Дикой (Адской) охоты[136], и явились они верхом на конях, от коих видны лишь следы копыт.

Приведем еще свидетельства, на сей раз скандинавского происхождения, оставленные датским историком Саксоном Грамматиком в «Деяниях данов» (Gesta Danorum, начало XIII в.) и в «Саге об Эгиле и Асмунде убийце воителей»[137], где в ярких красках описан терзающий мертвецов голод. Асмунд и его друг Асвит в знак нерушимого братства приносят совместную клятву, что тот из них, кто переживет друга, живым последует за ним в могильный курган. Асвит умирает, сраженный болезнью, и его вместе с его конем и верным псом погребают в глубокой пещере. Во исполнение данной клятвы Асмунд отправляется за названым братом в ту пещеру. Вскоре случается так, что расхитители могил ненароком вытаскивают из могильной пещеры Асмунда, всего заляпанного мерзкой жижей и кровью, и, устрашенные его видом, бросаются врассыпную, решив, что это оживший покойник. Асмунд же кричит вслед, что им нечего бояться живого человека, и когда те возвращаются, рассказывает, какое страшное испытание ему выпало вдобавок к тому, что он прозябал в пещере, обессиленный тьмой, стекающими со стен потоками грязи и одиночеством:

Кроме всего этого, я был вынужден сражаться с мертвецом, что было делом и крайне тяжелым, и весьма опасным. Желая растерзать меня своими когтями, Асвит с нечеловеческой силой напал на меня; вернувшись к жизни после того, как был прахом, он начал эту ужасную борьбу со мной… Сначала своими страшными зубами он растерзал быстроногого коня, а затем этими ужасными челюстями расправился со своей собакой. Не довольствуясь их плотью, он устремил свои хищные когти ко мне, оцарапав мою щеку и оторвав ухо… Однако эта нечисть не осталась без наказания: своим мечом я тут же отсек ему голову, а в его мерзкое тело я вогнал кол[138].

Давайте хорошенько уясним себе сведения, которые содержатся в последнем предложении, поскольку они еще не раз встретятся нам. Обычай отсекать покойнику голову подтверждается археологическими находками, а применение деревянного кола, чтобы надежно «прибить» к могиле ревенанта, имеет под собой основанием древние скандинавские законы, где это указание содержится в дословном виде: «хоронить под колом» (stauretja lik). Отрывок из «Саги об Эйрике Рыжем» не только описывает проделки ожившего мертвеца, но и уточняет, какие предосторожности следует против него принять:

В Гренландии, с тех пор как туда пришло христианство, существовал обычай хоронить людей в неосвященной земле в усадьбе, где они умерли. В землю над грудью покойника вбивали столб, а потом, когда приезжал священник, столб вытаскивали из земли, в дыру от столба вливали святую воду и совершали отпевание, хотя бы это и было спустя много времени[139].

Этот кол, получивший всемирную известность стараниями романистов и кинематографа, в прошлые времена использовался как народное средство надежно пригвоздить к земле опасного покойника — каковыми считали умерших подозрительной смертью, — и около 1007 г. видный правовед XI в. Бурхард, епископ Вормсский, в посвященном церковному праву Декрете осудил женщин, которые следуют этому обычаю, как он утверждал, «по наущению дьявола»: «Если какой-то ребенок умирает некрещеным, то эти женщины забирают его труп, уносят его куда-то в укромное место и там насаживают на кол. Они говорят, что если этого не сделать, то ребенок восстанет из мертвых и причинит много вреда». И добавил: «Если какая-то женщина должна родить, но никак не может этого сделать и умирает от родовых мук, то мать и дитя хоронят в одной могиле, колом прибивая их к земле»[140]. За этим обычаем стоит поверье, что умершие мать и ребенок могут превратиться во враждебных человеку существ и это повлечет за собой новые смерти, — иными словами, они поведут себя в точности как вампиры до собственно кровопийства или как вредоносные мертвецы, которых мы рассматриваем в этой главе.

Король и смерть. Из цикла «Пляска смерти». Гравюра. Ганс Гольбейн мл., 1524–1526.

Rijksmuseum

Судя по косвенным свидетельствам, бытовало поверье, что мертвецы могли принимать пищу