И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

и падающих на конец апреля, и открыли свои души друг другу князь и холопка. Правда, детей, родившихся в эту пору, прозывали «ярилины дети», Владимир же – «внук», ибо, по преданию, и Игорь с Ольгой также любили этот праздник, которому Святослав был обязан своим рождением.

Но хоть и называли Владимира внуком бога – кто с некоторым почтением, кто – с явной усмешкой, не был он желанен и признан при дворце. Ибо единственной женой Святослава считалась гречанка знатного рода, присмотренная Ольгой для сына в Константинополе в дни своего крещения. Красивая, покорная девушка, пламенная христианка, готова была пострадать за веру – и безропотно поехала в варварскую страну вечного холода, чтобы быть женой одному из самых свирепых воинов. Она быстро сгорит на Руси, тоскуя по теплому родному морю, по ярким краскам, по гомону константинопольских улиц, но успеет принести мужу двух сыновей – Ярополка и Олега, первого из которых она наставит в основах христианской веры. Ее дело продолжит бабка – княгиня Ольга – понявшая уже давно, что сына не переделаешь, так хоть, может, у внуков откроются глаза.

Имея в виду двух, рожденных гречанкой, ибо вторую, незаконную жену – как христианка Ольга особенно подчеркивала это, – которую некогда она почти простила вместе с братом за грехи отца, она вновь отвергла в своем сердце. Та обманула ее доверие, замахнувшись на самое святое для Ольги после Бога – сына. Такое княгиня простить не могла – сослала Малушу в дальнее сельцо Будутино. Здесь Владимир и появился на свет.

Ольга перед ссылкой вызвала Малушу к себе. Разговор у них был долгий, и девушка, думавшая, что она уже взрослая и может постоять за себя, только теперь поняла, что никогда не знала по-настоящему своей госпожи, о которой по всей Руси отзывались с уважением и некоторым страхом. Она вышла из комнаты княгини сама не своя – и этот страх, внушенный ей Ольгой, уже никогда ее не покинет.

Поэтому первые детские впечатления маленького Владимира – вечно печальная, тоскующая и какая-то пришибленная мать, то иступленно его ласкающая, то глядящая на него с неприязнью и некоим страхом, как на то, что разрушило всю ее жизнь (она и останется такой до конца дней и незаметно-тихо будет доживать свой век в одном из княжих теремов, не претендуя ни на славу, ни на особый почет, ни тем более на власть – один-единственный суровый окрик властной Ольги напугал ее на всю жизнь).

А с другой стороны, Владимир был все же сын, как-никак, великого князя, так что отроку позволялось дворней много такого, что другому бы нипочем не сошло с рук. Но позволялось тайком.

Тайком, ибо рядом с Владимиром всегда был его дядя по матери, Добрыня, ее старший брат, ставший по приказу Ольги и по стародавнему обычаю воспитателем и дядькой-наперсником племянника. Он был взят ко двору княгини одновременно с сестрой, был поначалу в теремной службе, потом служил «конюхом да приворотничком», а после «стольничал-чашничал девять лет».

Теперь же опала сестры ударила и по нему, и он из бойкой столицы оказался в поместном захолустье. Ибо Ольга решила, что более не желает видеть детей Мала.

Эта ссылка угнетала его больше всех – сестра была напугана, племяннику, не знающему другой жизни, эта казалась лучше всех, а честолюбивый стольник ворочался по ночам, строя в голове различные планы.

Помогла сама жизнь. Святослав постоянно отсутствовал, степняки стали шалить более бесцеремонно, и Ольга, верная своей обязанности защитницы подданных (а стало быть, и нелюбимого внука), вызвала Владимира с Добрыней в Киев. И вовремя – 968 год, год печенежского набега, застал Ольгу со всем святославовым семейством в Киеве. Малуша – не в счет. Дочь злейшего врага и незаконная жена сына, холопка, – ее судьба мало интересует Ольгу. Она пыталась понять и простить, часто пыталась – но нет, не получается. Видно, себя уже не переделать.

Здесь, в Киеве, для Владимира началась иная жизнь. Если в Будутино он был как бы (хотя Добрыня и противился сему по мере сил) эпицентром всей жизни поместья, то в Киеве, во дворце бабки, он прочно отошел на задний план. Он был нелюбимый внук, а рядом даже не было матери, которой можно выплакаться. Рядом был лишь суровый дядька Добрыня, суровый, но все же, по сути, единственная родная душа.

Рядом же были и заносчивые братья, гордые любовью всесильной бабки и всеобщим поклонением и постоянно задирающие дичившегося Владимира. Рядом была и сама Ольга, перенесшая частично на мальчика неприязнь, которой она воспылала к Малуше-древлянке.

Словом, с «большими» людьми (большими по титулам и должностям) Владимиру было плохо, и поэтому он охотно убегал играть к детям дворни, на что закрывали глаза: Ольга – презрительно (изрекая, что свой к своему тянется), а Добрыня – дальновидно.

Молва заборов не знает, и слух о простоте младшего княжича широко шел по городу (частично этому слуху Владимир был обязан в дальнейшем Новгородским столом).

Но сбегать удавалось не всегда, и поэтому большую часть времени маленький князь проводил в атмосфере двора Ольги – двора во многом, естественно, женского, с его любовью к интригам, учась здесь поневоле внешней уступчивости и умению использовать настроение Ольги для каких-то своих пока не сложных нужд, вдыхая аромат власти, казалось исходивший изо всех щелей терема, осененного пребыванием в нем смиренной христианки и властной правительницы – княгини Ольги.

Она доминировала везде – и в государстве, и в семье, ибо Святослав, занятый чередой беспрерывных походов, детей не только не воспитывал, но и практически не видел. До семьи лишь доносилось эхо его славы.

Княгиня же была христианкой, и это не могло не иметь влияния. Уж во всяком случае на внуков. Больше всего – на Ярополка, старшего внука, который, согласно летописям, был милостив и кроток во все годы своего недолгого княжения и не препятствовал принимать киевлянам крещение, так что христиане видели в нем своего защитника. Но не прошло это бесследно и для Владимира – сирый и обиженный, он особенно чутко прислушивался к теремным разговорам княжниных прислужниц-христианок о том, кто всех утешает. (Ведь недаром же потом, по легенде о принятии христианства, он безо всякой аргументации отправит обратно послов папы римского, а примет веру именно византийского образца – того, который запомнился ему еще в глубоком детстве. И который, естественно, был политически более целесообразен.)

Но ярчайшее впечатление детства, без сомнения, это – осада печенегами Киева. Страх оставшихся практически беззащитными горожан, дикий гомон кочевников, рвущий уши и