Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Двери и вправду оказались знатные: резные, в три человеческих роста, с бронзовыми накладками, поседевшими от инея. Богдан толкнул обе створки разом, и на путников дохнуло запахом старой бумаги и кожи переплетов. Запах библиотеки еле пробивался, цедился, как сквозь вату.

Библиотека поднималась ярусами на добрую высоту собора. Стеллажи уходили под потолок, лестницы на колесиках вмерзли в рельсы, тысячи корешков смерзлись в разноцветные пласты.

Посреди зала, между читальных столов, их ждали двое. Первый напоминал оплывшую свечу в полтора человеческих роста. Рыхлое тело без шеи, кожа серая и мятая, и вся она непрерывно шевелилась, потому что под ней, не переставая, что-то ползало. Второе божество стояло поодаль, высокое и сухое, собранное из костяных пластин, вместо лица по черепу тянулась вертикальная щель, из которой сочился белесый свет.

Любавка окинула обоих оценивающим взглядом портнихи и наморщила нос.

— Тысячи лет живут, а одеваться никто из них так и не выучился, — она вздохнула с искренним огорчением. — Хоть бы мешок на себя накинули, что ли. Я бы и мешок подшила.

Рыхлый качнулся вперед, кожа на нем пошла крупной волной. Голос у него оказался влажный, с бульканьем на каждом втором слове.

— А я тебя знаю, — сказал он. Щелки глаз отыскали Богдана и расползлись в подобии улыбки. — Едок. Мелкая прожорливая тварь из моего загона. Сколько же ты моих деток перевел, пока там сидел.

Богдан остановился как вкопанный. В галерее за спиной жалобно тренькнула люстра.

— Загон… — повторил он тихо. — Так это был твой загон. И черви твои. И монстры, которых на меня спускали каждую неделю, тоже твои.

— Мои, а чьи же? — божество забулькало, по телу его волны побежали быстрее. — Ты развлекал меня годами, едок. Особенно забавным ты был при смерти. Лежишь, скребешь коготками, а сам все равно жуешь. Мы на тебя даже ставили, доживешь до утра или нет. Я, к слову, всегда ставил против.

Катя покосилась на Богдана и на всякий случай отступила на шаг. Любавка, наоборот, подошла и тронула его за локоть.

— Богдан, дыши. Помнишь, чему Миша тебя учил? Сначала план, потом…

— План простой, — Богдан хрустнул шеей. — Замочить обоих. Я твоих, гад, червей три года жрал, они на вкус хуже сапога. Я после них на лапшу смотреть не могу. Так что должок с тебя, пузырь, и проценты набежали солидные.

Он шагнул вперед, и все человеческое сползло с него за пару шагов. Из-за спины с треском вылезли крылья, раскидав стопки книг по бокам, по рукам пробежала темная чешуя, изо лба выскочили витые черненые рога. Пол под его весом просел, замершие лестницы сошли со своих рельсов и рухнули.

— Ой, как страшно! — рыхлый бог всплеснул короткими ручками, кожа лопнула сразу в десятке мест. Наружу хлынули черви, каждый в руку толщиной, белесые, со ртами на обоих концах. Они падали на пол, сплетались в ручейки и потекли навстречу Богдану.

Костяное божество тоже ожило. Щель на черепе распахнулась шире, свет из нее ударил в потолок, пластины на теле пришли в движение, перестраиваясь в длинные зазубренные лезвия.

— Червяки мои! — Богдан врубился в поток с разбега, первый же взмах когтей разбросал по залу добрую сотню извивающихся обрубков. — Идите к папочке! Я по вам не скучал!

Катя крутанула клинок, и по лезвию с гулом побежало пламя. Огонь охватил ее волосы, стек по плечам. В промерзшем зале стало куда теплее.

— Костяной на мне! — крикнула она, уходя от первого лезвия перекатом через стол. — Любавка, прикрой Богдана, его сейчас затопит!

Любавка аккуратно, по-хозяйски, положила на стол сумку с нитками, шагнула навстречу червивому потоку и открыла рот. Из ее горла ударил тонкий алый луч, прошел по залу ровной строчкой и сжег волну червей вместе с двумя стеллажами позади. Запахло паленым, страницы взметнулись под потолок и закружились по залу пушистой метелью.

Рыхлый бог заревел, растеряв все свое веселье, и покатился вперед, давя собственных детей. Богдан встретил его лоб в лоб, ухватил за складки и впечатал в колонну так, что ярус над ними охнул и просел.

— Ставки принимаются! — прорычал он в булькающую морду. — Доживешь до утра или нет. Я, к слову, ставлю против!

Библиотека, простоявшая триста лет, доживала последние минуты.

Потолок над Богданом и Любавкой треснул. По лепнине зазмеился разлом, вниз сыпануло мерзлой трухой, и целый пласт перекрытия обвалился в зал вместе с обломками верхнего яруса. Из пролома, кувыркаясь, вылетели двое и грохнулись на читальные столы, проломив столешницы насквозь. В оседающей пыли появились бритоголовый Фарид и Касим, оба в крови с головы до пят, но живые.

Катя, которую костяное божество успело загнать на верхний ярус, пропустила удар и упала следом. Приложилась спиной о груду смерзшихся томов, но тут же вскочила на ноги и вытерла кровь со лба. Удар божества был мощным. Очень мощным.

— Твою… — процедила она, вытирая кровь. Снова и снова.

А кровь все хлестала и хлестала.

Глава 9

Битвы, битвы, битвы!

Клон Нахимова не стал тянуть. Остановился в десятке шагов, расставил ноги на ширину плеч и заложил руки за спину. Помощь Лоры мне не понадобилась, эту стойку я запомнил на всю жизнь: на корейском побережье адмирал ровно так встретил мага с молотом и разделал его, не сойдя с места ни на шаг.

— Плотность у копии высокая, но резерв конечный, — Лора развернула возле фигуры столбик цифр. — Дворец кормит его с ложечки, а не из бездонной бочки.

Светящаяся кисть копии шевельнулась, и во мраке за колоннами отозвалась вода. Она сочилась из промерзших труб, стягивалась в тугие рукава и ползла к хозяину, шурша ледяной крошкой.

Первый хлыст пошел снизу. Его я перепрыгнул, второй пропустил над плечом. До колонн не дотянулся ни один: вода схватилась льдом еще в полете и рассыпалась с сухим треском.

Вот и главная закавыка этого боя, и работает она на меня. Дворец выпил из воздуха тепло до последней крохи, и вода здесь живет считанные мгновения. Слепку приходится разогревать каждый удар собственной силой, иначе оружие замерзает раньше, чем долетает до цели. Настоящий Нахимов раскусил бы такую арифметику с первого взмаха и перешел бы на лед. Копия раскусывать не умела: она помнила лишь то, что адмирал делал при жизни, и упрямо гнала воду.

— Каждый его хлыст стоит втрое дороже твоего уклонения, — подытожила Лора. — Продолжай в том же духе, и он посыпется. Торговая блокада по-кузнецовски.

— Только адмиралу ни слова. А