Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

— А вот и десерт!

Зубы сомкнулись на ядре, и Богдан вырвал его из брюха божества. Того тряхнуло, и он рухнул на пол дырявым мешком. Оставшиеся черви в зале растеклись серой жижей, проедая дыры в мерзлом полу.

Костяному божеству гибель напарника не понравилась. Щель на его черепе распахнулась вовсю, свет выплеснулся из нее широким веером, а пластины по всему телу с сухим стрекотом перестроились: из зазубренных лезвий в длинные метательные иглы.

Первый залп разнес стол, рядом с которым секунду назад сидела Катя. Царевну спасла Любавка, дернув за шиворот. Второй залп она встретила сама: из ее рта вырвалась алая светящаяся нить и прошлась поперек зала, срезая иглы. Запахло жженой костью, обломки застучали по полу.

— Раненых добивать нехорошо, — ровным голосом объявила Любавка, вставая между Катей и костяным. — Меня этому папа учил. Тебя, наверное, воспитывали в другом месте.

Слева и справа от костяного одновременно выросли две фигуры. Божество замерло в нерешительности. Впервые за весь бой.

Клещи Халифата сошлись.

Фарид ударил первым. Пол под костяным вздыбился, из мраморной крошки вылезли два кулака в человеческий рост и грянули с боков, зажимая тварь в тиски. Пластины выдержали, но по ним зазмеились трещины.

Фарид добавил жару: его ладони полыхнули, и камень в тисках раскалился докрасна. Нагретая кость повела себя ровно так, как ведет любая кость в жарком огне: подвижная броня божества заклинила, не успел он двинуться.

Касим стоял в трех шагах, смотрел в светящуюся щель на черепе, его зрачки сузились до точек. Менталист лез в голову твари. То, что он там нашел, разумом не было. За светом не оказалось ни мыслей, ни воли, ни хотя бы голода. Там стоял хор. Тысячи голосов, слившихся в единое бормотание. Стоило Касиму коснуться их, как оно оборвалось. Хор заметил гостя.

— Рано, — прошелестело на тысячу ладов. — Дверь еще закрыта. Но мы уже близко. Мы уже слышим ваш мир.

Касим отшатнулся, из носа у него потекла кровь. Он вскинул руку, и воздух над его ладонью свернулся в плотное копье. Бросок пришелся точно в щель. Свет в черепе лопнул, костяная башка треснула по вертикали. Фарид довершил дело, сведя раскаленные тиски до конца. Божество осыпалось грудой покореженных пластин.

Тишина в библиотеке стояла недолго.

— Где вас носило? — спросила Катя.

— Мы осмотрели верхние этажи, — Фарид стряхнул с ладоней каменную пыль. По его лицу нельзя было понять, шутит он или отчитывается.

— Осмотрели, — подтвердил Касим, зажимая нос. — Там совсем не весело.

Богдан вытер рот лапой и втянул чешую. Рога ушли в череп, крылья сложились, пропав на спине, и через пару вдохов посреди разгромленного зала стоял высокий мужчина в изодранном плаще, у которого что-то не сходилось в глазах.

— Касим, — он присел рядом с менталистом. — Что там было, в башке у этого? Ты аж посерел.

— Там не разум, а сосуд, — Касим подбирал слова медленно, каждое давалось ему с усилием. — Внутри хор. Их тысячи, и все они ждут по ту сторону. Ждут, когда им откроют. Нечто строит Дверь, и мы деремся с теми, кто стоит в очереди.

В зале стало тихо. Слышался шелест кружащих страниц и треск остывающих пластин. Любавка стряхнула оцепенение и деловито проверила Катину рану. Бинт промок насквозь. Царевна держалась на одном упрямстве, румянца в ее лице не осталось совсем.

— Философию отложим, — отрезала Любавка. — Кате нужен лекарь, счет на минуты. Богдан, ломай стену. Тут больше нечего сторожить.

— А дворец ее не… — начала Катя.

— Пусть попробует.

Богдан подошел к стене, за которой, по его прикидкам, лежал тронный зал, примерился и вдруг замер, не донеся кулак. Сквозь камень, сквозь ярусы и перекрытия к нему тянулась сила. Знакомая до последней нотки: жар, размах, пламенный венец над макушкой. Он бы на что угодно поклялся, что там дерется Валера, если бы не одно «но». От этой силы тянуло холодом, а от Валеры холодом не пахло даже в Гренландии.

— Дядя Валера там, — выдал Богдан. — Только пахнет он неправильно.

Он вложился в удар всем весом. Стена ухнула, брызнула каменным крошевом, и в пробоине открылся темный коридор. Края пролома дрогнули, потянулись было друг к другу по старой дворцовой привычке и застыли на половине движения. Дворец еще раз попробовал зарастить «рану», только питать перестройку было уже нечем. В подвале больше не осталось энергии.

— Ага, — Богдан оскалился. — Кто-то внизу перекрыл тебе кормушку.

Он подхватил Катю на руки, бережно, по-домашнему, и шагнул в темноту. За ним прыгнули и Касим с Фаридом. Любавка двинулась следом, на ходу вдевая в иглу свежую нить. Что-то ей подсказывало, что шить сегодня придется еще не раз.

Глава 10

Чтоб, подкоп не удался

Сахалин.

Госпиталь.

Петр Романов никогда не верил в «тот свет». Рай, Вальгалла, Елисейские поля, Чистилище, Нирвана… Нет, все это всегда казалось ему чушью. Возможно, из-за того, что за триста лет царь давно растерял веру в собственную смертность. А возможно, будучи сыном своего крайне рационального отца, сам был слишком рационален.

В самом деле, если он прожил целых три века, как такая долгая жизнь вообще может прерваться?

И вот, кажется, настал момент истины. Последним, что Петр помнил, прежде чем его глаза закрылись навсегда, был Он. Не уверовать здесь было просто невозможно. Так царь и поверил. И ушел со спокойной душой.

Он был рад, что и тут отец ошибся.

Тьма была такой спокойной. Тихой и мягкой. Его словно несли на невесомом покрывале. Несли куда-то, где было ужасно спокойно и тихо… Ну, разве что, кто-то то и дело стонал, ругался, клял все на свете и звал санитара, но царь быстро отрешился от всего…

За долгие века Петр приучил себя к мысли, что отдохнет он как-нибудь потом, возможно в «гробу», и вот, кажется, настал тот самый миг. Миг долгожданного отдыха. Миг, когда можно полностью расслабиться и отдаться ничему.

Но. Неужели это все? То, что он оставил за плечами больше не важно? Ни дети, ни Империя, которую он хранил, как отчий дом? Ни Ольга.

— Петя… — вдруг послышался странно знакомый голос. — Петя, просыпайся…

Петр открыл глаза и увидел перед собой женщину в белом. На голове сверкающий шлем с крыльями. За спиной длинный плащ, длинные белые волосы колыхались как струящееся молоко, в руке было копье. Ее тело сковывали доспехи, всю ее окутывало серебряное сияние.

Царь сощурился. Эта бледнокожая валькирия была ужасно похожа на