Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Дункан заглянул в дыру и с уважением присвистнул. Воспитанные гости входят в двери, гости попроще лезут в окна, и только совсем дорогим гостям дверью служит мать сыра земля. Судя по ширине лаза, дорогой гость был размером с медведя, и очень спешил.

Оставив дыру, Дункан пошел по проходу. Мороз в подвалах лежал неровно: где-то отпускал, а где-то, наоборот, хватал за нос. Дункан выбирал коридоры, где стужа кусалась злее всего. Логика была проста, и никогда его не подводила: самое ценное всегда прячут там, где неуютнее всего искать.

Неприметная дверь нашлась в тупике за развороченной котельной. Ни рун, ни замков, ни охраны, просто серая створка в серой стене, мимо которой прошел бы любой. Любой, кто ищет глазами мага.

Дункан толкнул дверь плечом и шагнул внутрь.

Комната была круглой и пустой. В самом центре, не касаясь ни пола, ни потолка, висел шар черной материи размером с бычью голову. Он тихо вибрировал, создавая низкочастотные звуки, это давило на уши сильнее любого грохота. Воздух вокруг шара подрагивал, тянуло сквозняком, только сквозняк шел не от двери, а к шару — внутрь, и вместе с воздухом туда же утекало тепло. Кожу на лице стянуло, во рту появился привкус железа.

Вот, значит, как выглядит копилка, в которую ссыпают силу сильнейших бойцов планеты?

— Нашел, — Дункан остановился в паре шагов от шара. — И что мне с ним делать? Магии во мне нет, ты в курсе.

— Витязь, ты и так все прекрасно знаешь. Всегда знал. Твоя сила не в мышцах и не в стали. Она в другом: ты невосприимчив к магии.

Дункан ухмыльнулся, и старые шрамы разошлись по щекам. Горькая вышла ухмылка, кривее обычной.

Он действительно знал. Знал с того дня, когда голос впервые назвал его витязем, а было это так давно, что на душе становилось тяжело. Дырка в мироздании, которую не берет никакое волшебство, работает в обе стороны. Магия не может убить его, а он может выпивать магию, разрывая любые ее узлы собой. Цена, правда, высока, но что не сделаешь ради мира во всем мире?

— А если я откажусь?

— Тогда твое место займет дочь. Это не угроза, витязь. Это порядок вещей. Никто в этом мире больше не обладает той силой, которая есть у вас двоих.

Он молчал долго. Наверху что-то обрушилось, по потолку комнаты змейкой пробежала трещина, с нее посыпалась белая пыль и растворилась, не долетев до шара.

— Вот для чего ты сохраняла мне жизнь все эти годы, — Дункан потер подбородок тыльной стороной ладони. — Латала, вытаскивала, отводила клинки. Растила, как свинью на убой.

— Только не говори мне, что ценишь свою жизнь.

Он хмыкнул, потому что обиднее правды ничего не придумаешь. Свою жизнь он проиграл в карты, пропил, растратил на чужие войны и растерял по тюрьмам трех государств еще пару веков назад, и все, что накопилось у него ценного с тех пор, сейчас махало клинками, пытаясь выжить в бою, где, казалось, попросту невозможно выжить.

Пусть машет и дальше. Долго и счастливо.

Дункан вытащил меч. Простой, без единой руны, кованый обычным кузнецом из обычной стали, другой был бы бесполезен. Он взвесил клинок, примерился и подумал, что напоследок полагается изречь что-нибудь мудрое.

Мудрого в голову не лезло ничего.

— Асе не рассказывай, — попросил он. — Придумай что-нибудь красивое. Погиб в бою с сотней божеств, например. Можно с двумя сотнями, ей понравится.

Голос в голове промолчал, и Дункан воткнул меч в сферу.

Клинок вошел в черноту без сопротивления, по самую гарду, и мир вокруг замер. Сквозняк оборвался, молчание шара лопнуло, и из глубины черной материи вырвался вой, тонкий и злой, слышимый даже не ушами, а зубами. Шар задергался, пытаясь вытолкнуть из себя железо и странного человека, который не только не реагировал на защиту, но даже улыбался.

А потом сфера начала пить.

Сила уходила из Дункана медленно, по капле, через стиснутые на рукояти ладони. Не магическая, магической у него отродясь не водилось. Уходила сама жизнь: тепло из мышц, гибкость из суставов, весенние утра, драки, снежки, пирожки, сотни лет, прожитых назло всем, кто хоронил его раньше срока. Пальцы белели на глазах, по рукам к плечам поднимался холод, ничуть не похожий на дворцовый мороз.

Он умирал. Но стоял, не выпуская из рук меча.

— Держись, витязь, — голос сделался тише, мягче, таким с ним не говорили никогда. — Это не продлится долго. Я сделаю так, чтобы ты не страдал.

Чернота вокруг клинка пошла трещинами, и в каждой трещине гас чужой украденный свет.

За спиной Федора появилась едва заметная фигура, больше призрак, чем осязаемое воплощение. Она была прекрасна. В легкой тунике, с тонкой золотой диадемой на голове и распущенными волосами до бедер.

— Я с тобой, мой витязь…

Она подплыла ближе и обняла Федора со спины, как это делают любимые люди, когда прощаются.

* * *

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Слепок Валеры никуда не спешил. Он поднялся на тронное возвышение, оглядел зал и медленно пошагал вниз по ступеням, один тяжелый шаг за другим разбивая мрамор. Шесть рук висели вдоль корпуса, огненный венец ровно гудел над макушкой, от этого гудения оттаивали портьеры, роняя на пол тяжелые мокрые пласты. По залу пополз запах раскаленного камня, с колонн ручьями стекал иней.

Свысока, по-хозяйски, слепок рассматривал каждого из нас. Настоящий Валера смотрел так на противников, которых заранее записал в разминку.

— Прямая атака отпадает, — Лора вычертила в воздухе прозрачную схему и принялась гасить варианты один за другим. — Обмен ударами тоже. На дистанции он достанет тебя быстрее, чем ты его. Вся моя математика сходится к единственному итогу: без пятидесяти процентов эту тушу не свалить.

— А если по частям? Венец, руки, ноги?

— Части у него из того же материала, что и целое. Считай, что перед тобой не тело, а сплошной кусок валериной силы, которому придали форму.

Расклад из тех, что не зайдет ни с первого, ни со второго, ни с десятого взгляда. Резать нечего, уязвимых точек нет, а мой потолок вдвое ниже необходимого.

Сбоку зашуршали неровные шаги. Кутузов оттолкнулся от ступеней, где его держал рой деталек, и побрел к центру зала. Каждый шаг давался ему через силу, тени волочились за сапогами и мелко подрагивали, амулет на груди светился уже не огоньком, а воспоминанием об огоньке.

— Кузнецов, слушай старика, — просипел он, не выпуская из виду шестирукую громаду. — Мы его задержим. Сколько сможем, столько и задержим. А ты беги за Нечто,