Ничья земля - Андрей Алексеевич Панченко

В столовой никто ни о чём не догадывался. За соседним столом слушатели спорили, обязательно ли надевать медали или можно обойтись орденскими планками. Лобанов считал, что Седых ясно сказал «при наградах», Суровцев утверждал, что парадная форма с планками тоже не является нарушением.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он ко мне. — Вы как пойдёте?

— В форме.

— С медалями или с планками?

— Увидите.

— Военная тайна?

— Почти.

— Да у него их попросту нет, чего ты к нему пристал? — Хмыкнул Лобанов.

Я ничего не ответил. Зачем? Вечером за меня наглому майору ответит моя парадка.

После обеда занятия отменили и все разошлись переодеваться. Я вернулся в комнату, запер дверь и просто тупо лежал на кровати до того время, когда нужно было выходить. Ко мне никто не приходил, все были заняты своими делами. Из коридора доносились голоса, хлопали дверцы шкафов, кто-то искал щётку для обуви, а Сафонов громко ругался, обнаружив пятно на парадных брюках.

В шесть тридцать я встал, надел белую рубашку, галстук, китель и ещё раз осмотрел себя в зеркале. Снять Звезду хотелось до последнего. Никто бы не заметил её отсутствия, кроме Седых. Но полковник прямо сказал, что это приказ. Сверху я надел и застегнул шинель. Теперь наград не было видно. Из комнаты вышел без четверти семь. В коридоре уже ждали Кравченко, Журавлёв и несколько слушателей.

— Наконец-то, — сказал Сафонов. — Мы думали, ты там ещё и лицо гладишь.

— Не помогло бы.

— Это точно, — согласился Журавлёв.

Он ничего не заметил. Шинель была застёгнута до самого верха, и из-под неё виднелись только ворот рубашки и галстук.

До клуба шли всей компанией. Снег, выпавший утром, днём растаял, а к вечеру дорогу прихватило морозом. Под ногами хрустела тонкая корка льда. Сафонов дважды поскользнулся, и долго ругался, веселя всех вокруг.

Возле клуба горели два фонаря. У входа курили офицеры, внутри играла музыка. Из зала тянуло едой, табаком и свежей краской — перед праздником сцену зачем-то покрасили, и теперь в клубе пахло как в мастерской.

В гардеробе образовалась очередь. Первым разделся Журавлёв, за ним Кравченко. Я стоял немного в стороне, надеясь пройти последним.

— Серёгин, ты уснул? — обернулся Сафонов.

— Шинель расстёгиваю.

— Там пуговиц всего пять штук.

Отступать дальше было некуда. Я расстегнул шинель и снял её, повесив на крючок вешалки.

Первым из офицеров повернулся Сафонов. Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом награды заметил Журавлёв. Его взгляд прошёл по трём Красным Звездам, остановился на Золотой Звезде и вернулся к моему лицу. В гардеробе стало тихо. Только музыка продолжала играть за закрытыми дверями зала.

— Это… — начал Сафонов и осёкся.

— Шинель повесь, — сказал я ему. — Так и будешь её в руках держать?

Кравченко медленно подошёл ближе. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл, что сказать. Обычно ответ у него появлялся ещё до того, как человек закончит вопрос.

— Серёгин, — наконец произнёс он. — Это что?

Я посмотрел на Звезду.

— Награда.

— Я вижу, что не значок ГТО.

Журавлёв тоже подошёл. Несколько секунд рассматривал китель, словно проверял правильность размещения наград.

— Золотая Звезда настоящая? — спросил Сафонов.

— Нет, шоколадная.

Он не улыбнулся.

— Ты Герой Советского Союза?

— Получается, да.

— А почему молчал?

— Потому что не собирался рассказывать.

В гардероб входили новые люди, останавливались и тоже замолкали. Новость расходилась без единого слова: каждый следующий видел лица стоящих впереди, переводил взгляд на меня и понимал причину.

Лобанов появился одним из последних. Снял шинель и сначала не понял, почему возле входа собралась толпа. Потом увидел меня. Лицо у него изменилось. Он не спросил ничего. Только посмотрел на Звезду, на ордена, ряд планок за ранения и молча отвернулся. Кравченко первым пришёл в себя.

— Хватит проход перекрывать, — сказал он. — В зале нас ждут.

— Товарищ подполковник… — начал Сафонов.

— Потом. Все вопросы потом.

Он повернулся ко мне.

— Седых знает?

— Знает.

— Давно?

— С первого дня.

— А я, значит, не должен был знать?

— Не должны.

В его голосе появилась привычная сухость:

— Объяснишь?

— Не я решал.

— Понятно.

Мы вошли в зал. Там уже собрались почти все. У сцены стояли длинные столы с закусками и бутылками. На стене висело красное полотнище, поверх него — эмблема военной разведки и простая надпись: «С праздником, товарищи!»

Разговоры начали стихать ещё у ближайшего к двери стола. Кто-то заметил мою Звезду, толкнул соседа, тот обернулся. Через несколько секунд замолчала половина зала.

Я остановился, не понимая, куда идти. Всё лето эти люди работали со мной, сидели в одной столовой, спорили, смотрели фильмы в моей комнате. Кравченко проверял мои планы и ругал за ошибки. Журавлёв учил стрелять из пистолета и безжалостно считал каждый промах. Для них я был молодым старшим лейтенантом с боевым опытом, неплохим пулемётчиком и начинающим инструктором. Теперь все смотрели на левую сторону кителя. Три ордена Красной Заезды и орден Красного Знамени сами по себе выглядели непривычно для моего возраста. Вместе с Золотой Звездой они производили совсем другое впечатление, а целый «забор» из разноцветных нашивок за ранения говорил, что награды мне достались не из-за папы генерала, сидящего в министерстве.

Из-за центрального стола вышел Седых.

— Товарищи офицеры, занимайте места, — сказал он так, будто ничего необычного не происходило.

Никто не двинулся. Полковник оглядел зал.

— Героя Советского Союза впервые видите?

Этим он сделал только хуже.

— Товарищ полковник, — тихо сказал я, когда он подошёл. — Можно было не уточнять.

— Всё равно уже увидели.

— Увидеть и услышать вслух — не одно и то же.

Седых не ответил. Только поправил край моей орденской колодки.

— Криво повесил.

— Полчаса мучился.

К нам наконец подошли Кравченко и Журавлёв. Подполковник смотрел на Седых явно недовольно.

— Товарищ полковник, можно вопрос?

— Нельзя.

— Тогда после праздника.

— После праздника тоже нельзя. Сведения закрытые. Серёгин присутствует со Звездой по отдельному распоряжению управления. Подробности не обсуждаются.

— Я не о подробностях.

— А о чём?

— Почему я узнаю об этом в гардеробе?

— Потому что раньше тебе знать не полагалось.

Кравченко поджал