Ничья земля - Андрей Алексеевич Панченко

— Вот это и впиши. Основной вариант, запасной и действия при изменении обстановки. Ты ведь сам так работал. Почему на бумаге противник у тебя внезапно становится идиотом?

Я переделывал. Постепенно красных пометок становилось меньше. В марте Кравченко впервые утвердил мой план без единого исправления. Я даже перевернул последний лист, решив, что замечания написаны с обратной стороны.

— Что ищешь? — спросил он.

— Ничего.

— Врёшь.

— Исправления.

— Нет их.

— Совсем? Ни одной ошибки?

— Хочешь, найду?

— Не надо.

— Тогда иди и не мешай работать.

В начале апреля пришёл вызов на повторное обследование. На этот раз не в Рязань, а в подмосковный военный госпиталь. Там меня продержали почти две недели. Снова заставили сдавать кровь, бегать по кабинетам, дышать в трубки, крутить педали велоэргометра и отвечать на вопросы, на которые я уже отвечал летом.

За лето, осень и зиму я набрал форму. Грудь почти не беспокоила, плечо разработал, головные боли стали реже. Даже зрение, по словам окулиста, оказалось в пределах нормы. Единственным врачом, которому что-то не нравилось, был пожилой невропатолог. Он долго простукивал меня молоточком, заставлял ходить с закрытыми глазами и хмурился.

— Голова болит?

— Иногда.

— Как часто?

— Раз в неделю. Иногда реже.

— Двоение?

— Почти прошло.

— Слово «почти» в медицинской карте означает «есть».

— Тогда редко.

Он написал что-то в листе и отправил меня на дополнительное обследование. Там тоже ничего опасного не нашли.

На комиссию я вошёл утром. За столом сидели пятеро врачей, перед председателем лежала толстая папка. Полковник медицинской службы перелистал заключения, посмотрел на меня поверх очков и спросил:

— Жалобы имеются?

— Нет.

— Совсем?

— На завтрак кашу не досолили.

Кто-то из врачей усмехнулся. Председатель закрыл папку.

— Старший лейтенант Серёгин, постановлением военно-врачебной комиссии вы признаны годным к военной службе без ограничений.

Я не сразу понял смысл сказанного.

— К прыжкам тоже?

— К воздушно-десантной подготовке допущены.

— К длительным нагрузкам?

— Без ограничений. Нагрузки увеличивать постепенно, но это рекомендация, а не категория годности.

— А служба в тяжёлом климате?

— Годны.

— И всё?

— А чего вы ожидали?

— Что заключение отправят в Москву, а мне предложат подождать полгода.

Полковник нахмурился:

— Заключение в Москву отправим. Но результат комиссии обязаны объявить вам сразу. Распишитесь.

Я расписался. Когда вернулся на курсы, Корнеев первым делом забрал копию заключения, прочитал её дважды и остался недоволен.

— «Без ограничений», — пробормотал он. — Нашли богатыря. На нём живого места нет, а они: «без ограничений».

— Официальный документ.

— Я вижу. Это не означает, что ты завтра должен бежать десять километров с пулемётом.

— Комиссия разрешила.

— А я запрещаю.

— На каком основании?

Корнеев постучал пальцем по строке в заключении.

— Нагрузки увеличивать постепенно.

Спор закончился только в кабинете у Седых который приказал мне не умничать, а слушать доктора. Но через месяц и Корнеев ограничения снял окончательно. Я снова участвовал во всех занятиях, выходил с группами на полевые этапы и с удивлением даже перестал ждать, когда организм напомнит о старых ранениях.

Рапорт на увольнение после нового заключения окончательно потерял смысл. Официального ответа на него я так и не получил, а сам больше не напоминал. Меня это устраивало. Мне даже однажды позвонил Орлов, чем очень меня удивил. Позвонил, спросил, как служба, и между делом спросил, собираюсь ли я продолжать борьбу за гражданскую жизнь, я ответил:

— Документы рассматриваются.

Он выругался и положил трубку.

К лету я уже не считался на курсах временным человеком. В расписании моя фамилия стояла рядом с Кравченко и Журавлёвым. Мне выделили небольшой кабинет в учебном корпусе, старый сейф для документов и пишущую машинку, у которой постоянно западала буква «р». Через неделю я вернул машинку начальнику хозяйственной части.

— Не работает?

— Работает. Но рапорты получаются без буквы «р».

— Можно сильнее нажимать.

— Я пробовал. Тогда пробивается бумага.

— Другой нет.

— И не надо. Я в Рязани новую купил.

Слушатели тоже изменились. Новые группы уже заранее знали, кто я такой. Никто не рассказывал подробностей, которых всё равно не знал, зато слухи множились с удивительной скоростью. По одной версии, Звезду я получил в Афганистане, лично уничтожив караван из пятидесяти машин и захватив «Стингер». По другой — вытащил из окружения целый батальон. По третьей — несколько месяцев жил среди душманов, выдавая себя за местного. Самую нелепую версию пересказал Сафонов.

— Говорят, ты афганского генерала в плен взял.

— Ого, а у духов оказывается, и генералы были? Не знал. Один захватил?

— Один. Вместе со штабом.

— Штаб большой был?

— Человек сорок.

— И как я их всех один до наших довёл?

— Этого не уточняют.

— Плохо работаешь разведчик. Иди, выясни.

Через месяц количество пленных в слухах выросло до восьмидесяти. Я перестал обращать внимание. На курсах я действительно стал чем-то вроде живой легенды, хотя сам к этому относился без восторга. Зато работать оказалось проще. Если я что-то требовал сделать, всё выполнялось быстро и без вопросов. Если отправлял группу повторно проходить маршрут, никто не пытался доказать, что первого раза достаточно. На разборе слушатели спорили друг с другом, со мной, с Кравченко, но уже не сомневались в моём праве вести занятие.

Иногда это доходило до смешного. Один капитан во время ночного выхода потерял половину группы, дважды завёл людей в болото и под конец условно подорвался на растяжке. На разборе я перечислил ошибки и спросил:

— Вопросы есть?

— Никак нет.

— Почему нет? Я мог ошибиться.

Капитан задумался.

— Вы не ошиблись.

— Откуда знаете?

— У вас опыт.

— У меня опыт не ходить именно по этому болоту. А в вашем решении могли быть разумные причины.

— Не было, — честно признался он. — Я заблудился.

— Тогда вопросов действительно нет.

Жизнь вошла в колею. Подъём, занятия, стрельбище, полигон, столовая, вечерние разборы. По пятницам и субботам в моей комнате по-прежнему собирались преподаватели. Смотрели фильмы, спорили, пили понемногу. Видеокассеты теперь привозили из Москвы и Рязани, и у нас постепенно набралась целая полка боевиков. Сафонов пытался вести учёт, но кассеты постоянно переходили из комнаты в комнату и пропадали на недели. Тогда же у меня завязался лёгкий роман с одной из молодых поварих.

Звали её Светлана.