Поэзия. Все в одной книге - Александр Сергеевич Пушкин

чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус,Ни слог певца Пиров, столь чистый, благородный —Ничто не трогает души твоей холодной.На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд.Подозревая всё, во всем ты видишь яд.Оставь, пожалуй, труд, ни мало не похвальный:Парнасс не монастырь и не гарем печальный.И право никогда искусный коновалИзлишней пылкости Пегаса не лишал.Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —Осмеивать Закон, правительство иль нравы,Тот не подвергнется взысканью твоему;Тот не знаком тебе, мы знаем почему —И рукопись его, не погибая в Лете,Без подписи твоей разгуливает в свете.Барков шутливых од тебе не посылал,Радищев, рабства враг, цензуры избежал,И Пушкина стихи в печати не бывали;Что нужды? их и так иные прочитали.Но ты свое несешь, и в наш премудрый векЕдва ли Шаликов не вредный человек.За чем себя и нас терзаешь без причины?Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины?Прочти, пойми его; увидишь ясно в немСвой долг, свои права, пойдешь иным путем.В глазах монархини сатирик превосходныйНевежество казнил в комедии народной,Хоть в узкой голове придворного глупцаКутейкин и Христос два равные лица.Державин, бич вельмож, при звуке грозной лирыИх горделивые разоблачал кумиры;Хемницер Истину с улыбкой говорил,Наперсник Душеньки двусмысленно шутил,Киприду иногда являл без покрывала —И никому из них цензура не мешала.Ты что то хмуришься; признайся, в наши дниС тобой не так легко б разделались они?Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало:Дней Александровых прекрасное начало.Проведай, что в те дни произвела печать.На поприще ума нельзя нам отступать.Старинной глупости мы праведно стыдимся,Ужели к тем годам мы снова обратимся,Когда никто не смел Отечество назвать,И в рабстве ползали и люди, и печать?Нет, нет! оно прошло, губительное время,Когда Невежества несла Россия бремя.Где славный Карамзин снискал себе венец,Там цензором уже не может быть глупец…Исправься ж: будь умней и примирися с нами.«Всё правда, – скажешь ты, – не стану спорить с вами:Но можно ль цензору по совести судить?Я должен то того, то этого щадить.Конечно, вам смешно – а я нередко плачу,Читаю да крещусь, мараю на удачу —На всё есть мода, вкус; бывало, на пример,У нас в большой чести Бентам, Руссо, Вольтер,А нынче и Милот попался в наши сети.Я бедный человек; к тому ж жена и дети…»Жена и дети, друг, поверь – большое зло:От них всё скверное у нас произошло.Но делать нечего: так если невозможноТебе скорей домой убраться осторожно,И службою своей ты нужен для царя,Хоть умного себе возьми секретаря.

«Наперсница волшебной старины…»

Наперсница волшебной старины,Друг вымыслов игривых и печальных,Тебя я знал во дни моей весны,Во дни утех и снов первоначальных.Я ждал тебя; в вечерней тишинеЯвлялась ты веселою старушкой,И надо мной сидела в шушуне,В больших очках и с резвою гремушкой.Ты, детскую качая колыбель,Мой юный слух напевами пленилаИ меж пелен оставила свирель,Которую сама заворожила.Младенчество прошло, как легкой сон.Ты отрока беспечного любила,Средь важных Муз тебя лишь помнил он,И ты его тихонько посетила;Но тот ли был твой образ, твой убор?Как мило ты, как быстро изменилась!Каким огнем улыбка оживилась!Каким огнем блеснул приветный взор!Покров, клубясь волною непослушной,Чуть осенял твой стан полу воздушный;Вся в локонах, обвитая венком,Прелестницы глава благоухала;Грудь белая под желтым жемчугомРумянилась и тихо трепетала…

«Недавно я в часы свободы…»

Недавно я в часы свободыУстав наездника читалИ даже ясно понималЕго искусные доводы;Узнал я резкие чертыНеподражаемого слога;Но перевертывал листыИ – признаюсь – роптал на бога.Я думал: ветреный певец,Не сотвори себе кумира,Перебесилась наконецТвоя проказливая лира,И, сердцем охладев навек,Ты, видно, стал в угоду мираБлагоразумный человек!О горе, молвил я сквозь слезы,Кто дал Давыдову советОставить лавр, оставить розы?Как мог унизиться до прозыВенчанный Музою поэт,Презрев и славу прежних лет,И Бурцовой души угрозы!И вдруг растрепанную теньЯ вижу прямо пред собою,Пьяна, как в самый смерти день,Столбом усы, виски горою,Жестокой ментик за спиноюИ кивер чудо набекрень.

Узник

Сижу за решеткой в темнице сырой.Вскормленный в неволе орел молодой.Мой грустный товарищ, махая крылом,Кровавую пищу клюет под окном,Клюет, и бросает, и смотрит в окно,Как будто со мною задумал одно.Зовет меня взглядом и криком своимИ вымолвить хочет: «Давай, улетим!Мы вольные птицы; пора, брат, пора!Туда, где за тучей белеет гора,Туда, где синеют морские края,Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

Иностранке

На языке тебе невнятномСтихи прощальные пишу,Но в заблуждении приятномВниманья твоего прошу:Мой друг, доколе не увяну,В разлуке чувство погубя,Боготворить не перестануТебя, мой друг, одну тебя.На чуждые черты взирая,Верь только сердцу моему,Как прежде верила ему,Его страстей не понимая.

1823

Птичка

В чужбине свято наблюдаюРодной обычай старины:На волю птичку выпускаюПри светлом празднике весны.Я стал доступен утешенью;За что на бога мне роптать,Когда хоть одному твореньюЯ мог свободу даровать!

«Сегодня я поутру дома…»

Сегодня я поутру домаИ жду тебя, любезный мой.Приди ко мне на рюмку рома,Приди – тряхнем мы стариной.Наш друг Тардиф, любимец Кома,Поварни полный генерал,Достойный дружбы и похвалХанжи, поэта, балагура, —Тардиф, который КоленкураИ откормил, и обокрал, —Тардиф, полицией гонимыйЗа неуплатные долги, —Тардиф, умом неистощимыйНа entre-mets[6], на пироги.

«Кто, волны, вас остановил…»

Кто, волны, вас остановил,Кто оковал ваш бег могучий,Кто в пруд безмолвный и дремучийПоток мятежный обратил?Чей жезл волшебный поразилВо мне надежду, скорбь и радостьИ душу бурную и младостьДремотой лени усыпил?Взыграйте, ветры, взройте воды,Разрушьте гибельный оплот!Где ты, гроза – символ свободы?Промчись поверх невольных вод.

Ночь

Мой голос для тебя и ласковый и томныйТревожит поздное молчанье ночи темной.Близ ложа моего печальная свечаГорит; мои стихи, сливаясь и журча,Текут, ручьи любви; текут полны тобою.Во тьме твои глаза блистают предо мною,Мне улыбаются – и звуки слышу я:Мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя… твоя!..

«Бывало, в сладком ослепленье…»

Бывало, в сладком ослепленьеЯ верил избранным душам,Я мнил – их тайное рожденьеУгодно (властным) небесам,На них указывало мненье —Едва приближился я к ним.

Жалоба

Ваш дед портной, ваш дядя повар,А вы, вы модный господин, —Таков об вас народный говор,И дива нет – не вы один.Потомку предков благородных,Увы, никто в моей роднеНе шьет мне даром фраков модныхИ не варит обеда мне.

«Надеждой сладостной младенчески дыша…»

Надеждой сладостной младенчески дыша,Когда бы верил я, что некогда душа,От тленья убежав, уносит мысли вечны,И память, и любовь в пучины бесконечны, —Клянусь! давно бы я оставил этот мир:Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир,И улетел в страну свободы, наслаждений,В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений,Где мысль одна плывет в небесной чистоте…Но тщетно предаюсь обманчивой мечте;Мой ум упорствует, надежду презирает…Ничтожество меня за гробом ожидает…Как, ничего! Ни мысль, ни первая любовь!Мне страшно!.. И на жизнь гляжу печален вновь,И долго жить хочу, чтоб долго образ милыйТаился и пылал в душе моей унылой.

«Мое беспечное незнанье…»

Мое беспечное незнаньеЛукавый демон возмутил,И он мое существованьеС своим на век соединил.Я стал взирать его глазами,Мне жизни дался бедный клад,С его неясными словамиМоя душа звучала в лад.Взглянул на мир я взором яснымИ изумился в тишине:Ужели он казался мнеСтоль величавым и прекрасным?Чего, мечтатель молодой,Ты в нем искал, к чему стремился,Кого восторженной душойБоготворить не устыдился?И взор я бросил на людей,Увидел их надменных, низких,Жестоких ветреных судей,Глупцов, всегда злодейству близких.Пред боязливой их толпой,Жестокой, суетной, холодной,Смешон глас правды благородный,Напрасен опыт вековой.Вы правы, мудрые