И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Это разводка довольно банальная, можно бы и распознать ее — «Если не мы, то они». Ельцинский вариант с коммунистами. Всю дорогу пугал ими: голосуйте за нас, иначе вот...

— Мои школьники узнали, что я собираюсь к вам на интервью, и все как один интересовались: что вы думаете о Манежной площади?

— То и думаю. Никакого фашизма в России нет. Есть национализм, в широком спектре, от цивилизованного до радикального. С ним можно и нужно работать: с чем-то вступать в диалог, с чем-то бороться. А фашизм устраивает разного рода Селигерюгенд, который и опознается на фотографиях с этой самой Манежной площади. Есть молодежь со своими социальными проблемами, с отсутствием лифтов и будущего. Есть ее больные реакции на это. Но никакого фашистского движения нет — его инспирируют с понятными целями.

— Вы сами из Ставрополья — нет ли у вас опасения, что именно там может вспыхнуть новая кавказская война?

— Война — нет. Вяло тлеющий конфликт там был и, думаю, в каких-то формах будет. Но казачество так просто не возьмешь, да и вообще Ставрополье — слишком большой кусок, чтобы им не подавиться. Думаю, на Кавказе это хорошо понимают. Для Кубани, Ставрополя, вообще юга опасен не столько Кавказ, сколько ситуация безвластия: грубо говоря, Кущевская страшнее Зеленокумска. Еще десять лет назад Кущевская была немыслима: все-таки власть была. Сегодня — фактическое растление.

Я думаю, что при всех неизбежных минусах такого решения сегодняшняя чеченская политика — оптимальный вариант на Кавказе: силой там не возьмешь, это уже и в девяностом ясно было. Ставить и поддерживать своего человека — не самый надежный, не самый дешевый, но единственный пока вариант.

— А фигура Рамзана Кадырова не вызывает у вас вопросов?

— Вызывает, у меня многие вызывают вопросы... Кстати, я отца его хорошо знал, Ахмата Кадырова. Он вызывал у меня меньше вопросов.

— Напоследок: как вы относитесь к тому, что Обаму называют американским Горбачевым?

— Очень хорошо, у него с интеллектом и харизмой все в порядке. И смотри: за два года до его избрания выступал я на Среднем Западе. Лекция, потом вопросы — я вообще люблю отвечать, но тут их было 108, абсолютный рекорд. Встает молодой человек и спрашивает: что бы вы посоветовали сегодня американскому правительству? Я отвечаю: давать советы американцам бывает накладно, они чрезвычайно высоко оценивают собственные демократические механизмы и обижаются, когда в их дела лезут извне. Он настаивает: но все-таки? Ну, отвечаю я, если все-таки, то Америка, по-моему, стоит перед необходимостью перестройки. Зал встает, и — пятиминутная овация. Вот вам и соцопрос, сказал я спутникам.

— Кстати, не расскажете, о чем Обама говорил с вами? Он же попросил о встрече, когда был в Москве...

— Я сказал — и это чистая правда, — что с интересом наблюдал за последними выборами, что они были не просто триумфальны для него, но необыкновенно увлекательны и поучительны. Мне нравится, что за него не только вся черная Америка, но и вся белая интеллигенция, вся институтская Америка — лучшая часть страны. Но помните, сказал я ему, что если вы действительно задумываете перестройку системы — вы должны помнить, что ваш сегодняшний рейтинг быстро пойдет вниз и что рейтинг в этом деле не показатель.

— А он?

— Он сказал, что в курсе.

2011

Борис Гребенщиков

БГ — один из немногих людей в России, по которым значительная и далеко не худшая часть населения продолжает сверять внутренние часы, весы, компасы и другие измерительные приборы. Каждая новая песня «Аквариума» по-прежнему немедленно скачивается и бурно обсуждается, а каждое слово Гребенщикова — благо его формулировки всегда сочетают обтекаемость целого и точность частностей — по-прежнему перетолковывается на все лады. Больше того, он едва ли не единственный из российского населения, включая правящий тандем, кто получает явное удовольствие от того, что делает.

— Вся страна от вас узнала, что «Тайный узбек уже здесь». Теперь хотелось бы понять, хорошо это или плохо.

— Для одних плохо, для других хорошо. Вы же не станете отрицать, что будущее для всех разное, почти всегда лично выбранное?

— Не буду, но есть ведь и общее. Если говорить серьезно, Восток идет на Запад и подминает его — даже если мы сами это выбрали и заслужили, особенно радоваться нечему.

— Во-первых, Восток крайне неоднороден. То немногое, что я знаю об исламе от достойных учителей, заставляет меня думать о нем уважительно; суфии — это ведь тоже ислам. Есть люди, использующие эту религию в своих целях и не самым лучшим образом, но это черта к их характеристике, а не свойство ислама. Во-вторых, «тайный узбек» на то и «тайный», чтобы последствия его прихода были неочевидны; очевидно только то, что он пришел, и то, что в результате этого происходит, происходит своевременно.

А в-третьих — неизвестно даже, насколько он «узбек».

— Ислам — религия крайне серьезная, я бы не радовался его приходу, при всей заслуженности.

— Серьезны все религии. Вы, вероятно, хотите сказать «пассионарная». Да, ислам пассионарен, но кто говорит, что он может нам заменить православие? По-моему, этого не может случиться. Все в руках Божьих; я, доверясь Ему, о будущем не очень волнуюсь. А то, что нужно сделать, будет сделано.

— Расплата за двадцать лет относительной свободы и всякого постмодернизма может оказаться более долгой и суровой, чем мы заслужили...

— Полагаю, что речь должна идти не о двадцати, а как минимум о трехстах годах. А вообще-то опыт истории показывает, что Запад всегда будет Западом, Восток — Востоком, и они вполне способны учиться друг у друга и друг друга дополнять. И если мы заговорили о песне «Тайный узбек», стоит помнить, что мы говорим о песне, а не об исламе или пассионарности. А любая песня — как зеркало; отражает того, кто ее слушает и о ней думает. Каждый видит в ней отражение своих мыслей. Достойные и недостойные люди есть везде: на западе, на востоке, на юге и на севере. Я совсем недавно вернулся из