И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

всех, кто когда-либо играл в «Аквариуме», разное отношение к словам наших песен; бывало, что люди относятся к словам как к заполнению пауз между их партиями; а кто-то, наоборот, внимательно реагирует на слова и на то, как они спеты, и от этого и играет; и то и другое — вполне уважаемая мною реакция; но я не помню ни одного примера того, чтобы кто-то протестовал против слов какой-либо из песен.

— А как вы сами относитесь к словам?

— Не хочу показаться слишком ортодоксальным, но все-таки в начале было слово. Слова — направляют магию песни. И когда Земфира говорит, что ее слова — только заполнение ритма, она лукавит, конечно. Она замечательно точный поэт, в Москве всего два человека умеют так — под углом — ставить слова в строке — она и Мамонов. Который, кстати, из Москвы уехал.

— Вам случалось выходить на сцену полубольным и уходить с нее здоровым?

— Случалось выходить и совсем больным, но раз ты все-таки вышел — держись и пой; как говорится, делай что должен, и будь что будет — и плохо никогда не бывало. Но болезнь так вряд ли вылечишь — для этого приходится применять другие средства.

— У вас нет ностальгии по советскому проекту?

— Что?! Моя мама вспоминала, как в послевоенные годы на выпускном вечере в ее школе кто-то из учеников пошутил про Сталина. Ночью арестовали весь выпуск — и отправили в лагеря, откуда не все вернулись. Ностальгировать по этому? У вас может быть ностальгия по кованому сапогу, наступавшему на горло вашей матери?

— Борис Борисович, штука в том, что сапог принадлежал матери, если вы имеете в виду Россию.

— Ничего подобного! Россия и советская власть — это не одно и то же. Россия — великая и непостижимо прекрасная; а советская власть грабила и насиловала ее; эта власть повинна в чудовищных преступлениях против России. Тех, кто сажал и расстреливал, было в десятки, в сотни и тысячи раз меньше, чем тех, кого расстреливали и сажали. Палачи были из другого теста. А символ этой власти, Ленин, — может быть, самое нерусское, неорганичное, самое страшное явление, которое было в здешней истории. Он хуже любого Ивана Грозного и Сталина. Представьте себе сами — сидит человек и пишет: «Мало мы расстреливаем; расстреливать нужно больше; например, необходимо расстреливать всех, кто не выходит на работу в церковные праздники». Это — за гранью моего понимания. Как можно надеяться на то, что жизнь в России изменится к лучшему, пока его поруганные останки продолжают лежать в почете на главной площади страны?

— То есть «срать хотел я на вашего Ленина», спетое со сцены Кремлевского дворца, — это от души?

— Та песня — народный юмор, принесенный мне из больницы Кащенко; поэтому я и пел эту песню в Кремле — дважды. В этом была некоторая справедливость.

А мое личное отношение ко всей этой истории — гораздо серьезнее. Я согласен с Церковью, что «это» должно быть убрано из сердца страны и зарыто; а там — Бог ему судья.

— Да намного ли сейчас лучше, Борис Борисович?

— Сейчас свои сложности, и они тоже не сахар. Но с тем, что было, даже сравнивать невозможно.

— У вас есть некая ретроспективная оценка «нулевых»?

— Для меня то, что называют «нулевыми», было очень хорошим временем. Прекрасное время для работы.

— Для вас и восьмидесятые, и девяностые были очень хорошим временем...

— Восьмидесятые — конечно; как немного затянувшаяся юность со всеми вытекающими из нее радостями и проблемами. Девяностые — конечно, потому, что на страну действительно обрушилась свобода, к которой мы все оказались не особенно готовы, — мы попали в мир без правил. И это было очень искрометно. То мы чуть не собираемся распускать группу, потому что, несмотря на всю славу, физически нечего есть и мы никому не нужны; а то едем записывать новые песни в лучшие студии Лондона или снимаем видео с Сашей Кайдановским; а потом — опять босиком на целину. Очень интересное время.

А «нулевые» — хороши; во всяком случае, для «Аквариума»; потому что в минувшее десятилетие музыка для нас вышла на первое место и превратилась в постоянный созидательный труд. Анализировать это время социологически я не могу, но очень высоко его ценю. А что вокруг неразбериха во всем — а что, когда-либо было по-другому? Было только тогда, когда ее замалчивали.

— Есть в искусстве закономерность между социальностью и качеством? Иногда чем злободневней, тем хуже...

— Закономерность, видимо, есть — и самая простая: насколько то, что делает человек, органично для него. Вот Юра Шевчук: он вырос в таких условиях, что для него социальность — плоть и кровь. Он написал «Милиционера в рок-клубе», потому что он борец за справедливость и для него естественно было смотреть в рок-клубе на этого милиционера; и песня получилась в точку. А я был в то же время в том же рок-клубе, и меня интересовали совсем другие темы. Но это не лучше и не хуже — это две разных органики. Дело слушателей решать — что им ближе. А вот как только органика прекращается, прекращается и вдохновение — и тут музыка кончается.

— Женщины в вашей жизни — это всегда вдохновение и праздник или скорей тяжесть, разборки и выяснение отношений?

— Ну что вы! — вдохновение по определению и всегда праздник. И еще — возможность немного научиться важному взгляду на жизнь, мужчинам обычно не свойственному. Мы с женой вместе — оу! — почти двадцать пять лет. И, насколько я замечаю, я нужен ей таким, какой я есть; она ни разу не собиралась меня как-то усовершенствовать. А для меня она совершенна. Когда мы вместе куда-то ездим или находимся дома — счастье; а когда я на гастролях, она хранит домашний очаг и прекрасно себя чувствует; разве что скучаем друг по другу. И поэтому я никогда не уезжаю надолго.

— Ум нужен человеку или скорее вреден?

— Без ума — человек неполноценен; но когда действиями человека управляет один только ум — человек опять-таки неполноценен.