И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Снобами и мачо были почти все герои советских семидесятых, потому что это было единственное пространство, на котором советский мужчина мог реализоваться: экстремальный спорт вроде горных лыж (Дыховичный еще и боксировал, и на машине гонял как бешеный, и одним из первых в Москве обзавелся «Феррари»), красивый прикид, хоровод образцовых спутниц элитного происхождения и соответствующего вида. Исключение из этого ряда составляет, пожалуй, один Аксенов, слишком человечный, чтобы играть в такие игры. Остальные — мужчины Таганки в полном составе, большая часть кинозвезд, барды (Визбор), философы (Мамардашвили) — были таковы, при всех внешних различиях. Дыховичный был этой породы. Как и Кайдановский, он попал под обаяние великого режиссера (в случае Кайдановского — Тарковский, в случае Дыховичного — Любимов) и решил, что тоже так сможет. У него случались блестящие удачи, к каковым я бы отнес в первую очередь «Копейку», и провалы. В анекдот попала реплика продюсера после просмотра материала его «Крестоносца»: «Этот фильм мы будем перемонтировать... (пауза) переозвучивать... (пауза) и переснимать». Но в образе он оставался неизменно, и вел себя безупречно, и побеждал болезнь с таким мужеством и благородством, какого мы нынче почти не видим ни в искусстве, ни в повседневности.

Одно время он был дружен с Леонидом Филатовым, обстоятельства их развели, но сравнивать их в личном общении было интересно. В Филатове, несомненно, было больше трагизма, надрыва, подлинности, думаю, что и таланта, — но в одном они были равны: все в том же гордом презрении к судьбе и к собственному организму. Оба на глазах у страны боролись со смертельными болезнями — и побеждали, и доказывали, что победить возможно! Сила их примера многим вернула надежду.

Сноб — по определению эгоцентрик, но вот в чем беда: он становится заложником старательно выстроенного имиджа и начинает делать не то, что хочет, а то, чего от него ждут. Вот почему в фильмах Дыховичного так мало Дыховичного. Все они очень разные, каждый следует собственной моде — «Прорва» упивается эстетикой тоталитаризма, сочетанием сталинского ампира и хрупкого декаданса, который этого ампира боится и сладострастно ему отдается. «Музыка для декабря» была выдержана в стилистике психологического арт-кино девяностых. «Копейка» была попыткой примирить сорокинский гротеск с массовым вкусом (это как раз получилось, что предсказал и сам Сорокин в «Тридцатой любви Марины»). Дыховичный в каждую эпоху снимал то, что было модно. При этом думал и говорил он не то, что модно, а то, что соответствовало его принципам, — вот почему его интервью так блистательны, откровенны и точны. Он задумывал автобиографическую, исповедальную картину — о жизни на пограничье, между восьмидесятыми и девяностыми, между Россией и заграницей, и сам герой был задуман метисом, человеком двух кровей, — но написать этот сценарий не успел. Возможно, он боялся там слишком раскрыться и подставиться. Впрочем, почти все снобы проговаривались о себе редко и неохотно — вот почему так редки исповедальные стихотворения у Гумилева, лишь незадолго до смерти позволившего себе написать несколько бесспорных шедевров. А смерть Гумилева — усмешка, отброшенная папироска — потрясла даже чекистов, о ней легенды ходили по Петербургу. Дыховичный знал, что обречен, и не менял своего образа жизни ни в чем, разве что, по собственному обещанию, ускорил эту жизнь. И в эти последние четыре года он был равен себе как никогда: показушничать в быту не всегда уместно, а на грани смерти — героично. Я иногда думаю, что если б снобизм был чуть более распространен в советской среде — не только артистической, а и просто интеллигентской, — у нас бы меньше стучали, предавали и позволяли себя извращенно насиловать. «Другая была бы история России», как говорил Солженицын, тоже не без гордыни человек и тоже по-своему пижон, один френч чего стоил.

Я в принципе за пижонство, если оно ведет к тому, чтобы не предавать себя и других. Я за снобизм, если он позволяет не замараться. Я за мачизм, если он позволяет не бояться смерти. Дыховичный был герой. Слава героям.

2003

Михаил Ефремов

Ефремов — большой актер. Именно поэтому мне странно читать о Ефремове в светской хронике: там он женился, там развелся, там напился, туда пришел с похмелья. И вообще он чаще упоминается как друг своих друзей: Сукачева, Охлобыстина, Бондарчука. Я даже начинаю думать, что ему самому нравится это амплуа, — иначе почему он ничего не делает, чтобы его сломать? Для человека, понимающего, что и как он может, следящего за ним с первой его киноработы — знаменитого подросткового фильма Инны Туманян «Когда я стану великаном», — нынешний статус Ефремова странен, несмотря на успешные комедийные роли в многочисленных сериалах. И я пошел к нему разбираться.

— Миша, я вас видел в «Мышах и людях», да много где... И хочу спросить: где ваши большие трагические роли? Ваша регулярная работа в театре, новые постановки?

— В каком театре — в репертуарном, классическом? Было, все было, и 38 выходов на сцену за месяц — пробовал. Хватит. Я думаю, что репертуарный театр в нынешнем его виде — русском или французском — обречен. Это прошлое. Что до постановок — я могу себе позволить заниматься ими, когда совпадают желания и возможности. Такое бывает нечасто. «Голый король» — в значительной степени шутка, театральный юбилей. Есть пьеса, которую я мечтаю поставить многие годы, — «Шарманка» Андрея Платонова. Я знаю, как это сделать. Нужны площадка и деньги. Подожду, пока появится то и другое. Это не такая вещь, чтобы ставить ее немедленно. Она своего часа дождется.

А вопрос про большие трагические роли... Знаете, меня в жизни реально мало что выводит из себя. Но если что и может — это люди с пафосно-серьезными лицами, тяжеловесные, надрывные. Я не про вас конкретно. Есть такие, обо всем рассуждающие так, как будто конец света уже при дверях. Это не потому, что они озабочены чьей-то участью. Это им надо, чтобы лучше выглядеть. Серьезный вид — первый признак самовлюбленности, пафосного отношения к себе, и вы от меня не дождетесь этого. Я — артист, профессионал. Что будет, если