И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— «Уходящая натура» написана с любовью и без грязи. И если вас интересует, что я думаю о публикациях насчет моего алкоголизма...

— Да, и насчет самого алкоголизма, если он есть.

— Он сильно преувеличен, как минимум. Но я не собираюсь вам говорить, что не пью. Это глупо было бы. Я пью, причем не столько ради опьянения (мне и в детстве не удавалось допиться до абсолютной эйфории, до счастья), сколько ради похмелья. Это особенное состояние, которого ничем иным достигнуть невозможно. Тут стыд, страх, полная честность — все вместе. И когда играешь на сцене с похмелья — тут у тебя по-настоящему обнаженные нервы.

— А как вы отнеслись к откровенному интервью о вашем браке с Женей Добровольской, которое она дала недавно?

— Никак не отношусь. Ей зачем-то это нужно. Комментировать не буду, опровергать — тем более. Моя личная жизнь никого не касается, если кто-то о ней знает — не страшно. Моя нынешняя жена сидит вон за тем столиком, она звукорежиссер у Гарика Сукачева. Видите, как у нас все переплетено.

— Есть фильмы, которые вам понравились за последнее время?

— Советские? В смысле — российские?

— Вот интересно, кстати: почему уже 15 лет — Россия, а все говорят — «советские»?

— Ну, наверное, потому, что «советское» — принципиально другое, отличное от всего остального. В этом смысле кино действительно советское, оно так и не превратилось в американское или европейское. И это к лучшему, наверное. Но я мало смотрю, понимаете? Вот «Свои» — сильная картина. Я после нее пятнадцать минут просто молчал, не хотелось разменивать впечатление на разговоры. «В движении» — интересное кино, я могу его объективно оценивать, хоть и сам там играю. Наверное, движения там как раз маловато, но Филипп этого и хотел — изобразить вязкое, стоячее гламурное болото. Точно сделано.

— «Жмурки», например, вы видели? Такое демонстративно плохое кино?

— Ну, не совсем. Это скорее кино демонстративно плохого человека, который всему миру говорит: вот что я сейчас буду делать на ваших глазах, а вы, скоты, будете смотреть. Но это интересно, и Сукачев хороший там.

— А театры? МХТ, например?

— Я опять-таки мало смотрю. То, что там ставил Серебренников, — отлично. Но в любом случае — если Олегу Павловичу Табакову удается спасать театр, дай Бог ему здоровья и удачи. Драматургия современная... не знаю, есть ли она. Братьев Пресняковых люблю, Коляда не внушает мне восторга... Сигарева знаю недостаточно. Но не надо, мне кажется, предъявлять сейчас какие-то требования глобальные. Одно время все кричали: Гришковец, Гришковец — гений! Теперь иногда читаю, в том числе у вас: Гришковец — пошлость! А это не гениально и не пошлость, а просто другой жанр. Это не театр на самом деле, а нормальное варьете, на хорошем профессиональном уровне. И нет никакой драмы, если театр переходит в варьете, а кинематограф уходит в сериалы, а литература — в эрзац, потому что сейчас вся наша жизнь развивается в этом жанре. Это жанр перехода огромной империи, страшной и кровавой, в несколько более мелких образований, на которые Россия распадется неизбежно, и лучше бы поскорей. Ну, и искусство развивается в этом жанре, и вся наша жизнь, включая личную. Никакой катастрофы, особенно если это делается бескровно. Потому что пребывание в прежнем статусе — это точно конец. Я был недавно в Киеве — очень, знаете, приятное впечатление. Украина теперь — маленькая европейская страна, ночью в центре именно такое впечатление и производит. Там все уже совсем не наше, в Борисполе в аэропорту — ни одной надписи на русском языке. И хорошо.

— А вы что там делали?

— А я там был на открытии офиса украинского «Коммерсанта», меня Андрей Васильев пригласил.

— Стоп! Вы же с ним снимались в «Великане»!

— Да, конечно, он играл Федю Ласточкина. С тех пор и дружим. Он тогда повел себя как настоящий товарищ — портвейн всем покупал, еще вино такое было — «Солнце в бокале»... Мы же все маленькие, а ему продавали, как старшему. Ему уже было лет двадцать, он от армии косил, снимаясь в этом фильме. Впоследствии, правда, загремел все равно.

— И вы на съемках потребляли портвейн? Вам же было 13 лет, если я ничего не путаю?

— Да, всем «классом». Не вижу в этом ничего особенного. Тогда портвейн был почти легальным подростковым напитком. Отец меня единственный раз в жизни решил «подвергнуть остракизму» — это так и называлось, «остракизм»: когда я в 13 лет, школьником, несколько раз напился. Он со мной неделю не разговаривал. Потом понял, что ничего этим не изменит, надо опять разговаривать, — и с тех пор никаких принципиальных размолвок, ссор на всю жизнь и прочего, что нам так охотно приписывают, никогда не было. Даже когда я работал во МХАТе...

Ну вот, мы слетали в Киев к Васильеву, и отец Иоанн Охлобыстин, кстати, сказал там проповедь, потрясшую всех сотрудников «Коммерсанта».

— Вы думаете, он серьезно относится к своему священству?

— Исключительно серьезно. И я тоже. Во всяком случае, проповедь сказал такую, что все, считавшие его сан каким-то пиаровским ходом, поверили в серьезность намерений отца Иоанна. Он говорил о сомнении, о необходимости его. Что-то такое завернул... Кстати, подарил мне новую книгу свою. В жанре фэнтези-биотроникс. Называется «XIV принцип». Тираж — тысяча экземпляров, не хухры-мухры.

— А вы сами-то верите в бессмертие?

— Ну откуда мне знать, я только что дочитал и еще не осмыслил роман Иоанна...

— Понятно.

— Нет, а вы серьезно? Конечно, верю, я же не могу допустить, что все вот это... ну, ладно.

— Вот был у Сукачева фильм «Кризис среднего возраста». Вы там сыграли. У вас самого-то он был?

— Кризис среднего возраста придуман психологами: либо из корыстных соображений, чтобы было от чего лечить человека, либо из соображений гуманных, чтобы было чем его успокаивать. На самом деле никакого среднего возраста нет, потому что никто не знает, сколько он лет проживет. Средний возраст — это вся жизнь в каком-то смысле. Поэтому у меня