И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

мы ужинаем, и Шульц начинает меня медленно поворачивать к тому, что пусть мальчик остается в Штатах. Там очень хорошо, а отец не нужен. И начинается спор, едва не перешедший в драку: я доказываю, что отец принципиально важен, а он, выпив, вдруг признается, что его отец погиб на русском фронте, мать умерла родами, воспитывали его бабушка с дедушкой, без родителей даже лучше: они бы его так не баловали. И потом, что я так цепляюсь за эту страну? Ведь в Америке лучше! Почему ее и ребенка так тянет сюда, если настоящий магнит — там?!

И я кричу ему, что тут похоронены мои родители, которые прожили мученическую, в общем, жизнь, а не жаловались и очень были счастливы, и вообще тут моя страна, и пусть он катится в ж... со своей Америкой. Так на не свойственной мне пафосно-патриотической ноте закончилась история нашего с Сорокиным лучшего проекта. Впрочем, есть еще один. Его Госкино не будет финансировать, там сейчас к Сорокину отношение настороженное. А идея еще более радикальная, чем «Копейка». Шкаф, рюмка, расческа, их приключения и отношения.

— Мультфильм надо делать.

— Не думал об этом. Забавно.

— Вы помещаете вещи в центр сюжета потому, что нет настоящего героя? «Копейка» построена как цепь случайно связанных эпизодов — не на кого нанизать.

— Неправда! В «Копейке» есть герой. Это умелец Бубука, сыгранный Сергеем Мазаевым. Критики назвали этого персонажа Левшой. Он то русское, что проходит через все напластования советского, имперского, царского, первоначально-накопительского и прочая. Я очень люблю этого героя (и этого артиста, чрезвычайно одаренного). У нас всех тут огромный соблазн не любить Россию, не считать ее своей, вообще уехать из нее к чертям. Но соблазн этот... пошлый, скажем так. Я следующий фильм хочу снимать про полукровку. Про себя. У меня отец — еврей и русская мать, в паспорте я записался евреем, потому что... Тут был вопрос моего личного выбора. Быть полукровкой очень трудно. Можно постоянно ужасаться всему, а можно видеть гигантские возможности страны и чудеса, которых нигде на свете больше нет. Но тогда, естественно, будь готов к тому, что огребешь по полной с двух сторон! В том числе от обожаемых русских. В мастерской замечательного художника Никиты Лавинского (все знали, что он сын Маяковского, копия отца) меня как-то спросили: а ты как относишься к слову «жид»? Нормально, сказал я. Это была такая проверка на вшивость, на потливость. Но я не напрягаюсь, когда меня вытесняют отсюда.

Роскошная была история. Приезжаю в Кёльн. Мальчик, сын моих знакомых, говорит мне: пойдем в синагогу! А я сроду там не был, вообще ни разу. Выходит рабби — поляк, с трудом говорящий по-русски. И я узнаю, что за каждого еврея из России, который сюда приходит, приводящий его получает сто марок. Меня спрашивают: папа ваш кто? Еврей, говорю я. А мама? Мама русская. Нет, говорит рабби, простите, я не могу вам дать сто марок. Мальчик жестоко разочарован, заработок обломился, и тут я начинаю хохотать. Слушайте, говорю, я сам дам по сто марок и вам, и мальчику, но оцените юмор ситуации: у меня нос в трех местах сломан за это самое! Меня в МГУ не приняли — за это самое! В кино не снимали — снова за это! И теперь вы за меня не хотите дать сто марок! Ну это же прелесть что такое!

Причем неважно, полуеврей ты, полуараб, полуфранцуз... Полукровка — это состояние души. Ты вроде как бы интеллигент, статусно обреченный любить Запад, либерализм и все такое, и при этом воспринимаешь страну как свою, любишь ее людей и ее возможности! Половинчатое состояние, но единственно нормальное. Посмотрите, что бывает, когда художник становится только либералом (вроде талантливейшего Сергея Соловьева, который сделал такой выбор в конце 80-х) или только консерватором (вроде опять же талантливейшего Никиты Михалкова, который тоже сделал свой выбор). Они объединились, чтобы сделать «Нежный возраст», и какая же чудовищная фальшь получилась, насколько все мимо темы! И сейчас мы опять вползем в прежнюю ситуацию: либеральная интеллигенция и тоталитарная власть...

— Почему?

— Да потому, что интеллигенция в очередной раз проспала свой исторический шанс — отнять у власти монополию на патриотизм! Когда власть начинает говорить о патриотизме, это всегда оправдание гнусностей. Когда интеллигенция кричит о свободе, это тоже очень часто прикрытие трусости и шкурничества. А вот мысль о том, чтобы в интеллигентной среде появился подлинный патриотизм, не захватанный грязными пальцами, не скомпрометированный корыстью или национализмом, почему-то никому в голову не приходит. И продолжается этот бег по кругу.

— И вас не пугает возможная реставрация прежних порядков?

— Не будет никакой реставрации, как не бывает плагиата. Ничто не повторяется, все ухудшается. Когда меня спрашивают, боюсь ли я русского фашизма, я недоумеваю: как вы можете называть страшным словом «фашизм» эту шваль?! Настоящий фашизм по сравнению с ними как-то даже благороден! К сожалению, все сильно деградировало, в том числе и тиранство. В сталинской эпохе нечем любоваться, но все-таки там была цельная эстетика, и люди были кремневые, а 60-е годы с их хваленым «ренессансом» были во многом слабее и глупее предшествующей эпохи. Тарковский точно сказал: «Я рыба глубоководная». Настоящий художник — всегда рыба глубоководная. Сейчас появляются некие признаки заморозков, это бодрит и дисциплинирует. Я чувствую прилив сил, какого за все 90-е годы не знал. Но нужен интеллектуальный рывок, чтобы опять вести те разговоры, которые мы вели в 70-х. Я тогда говорил с серьезными людьми и о серьезном, это установило для меня планку. Сжатая пружина выглядит лучше распрямившейся, я и Высоцкому это говорил.

— В книге Владимира Новикова о Высоцком рассказывается, как вы спасли Высоцкого от самоубийства.

— Он-то откуда знает?!

— Правда, Новиков пишет, что Высоцкий скорее играл, театральничал. Или ставил эксперимент: «орел — решка».

— Не думаю. По-моему, намерения у него были самые серьезные. Он сидел в одной комнате гостиничного номера, я — в другой. Он что-то писал, вдруг вскочил, промчался мимо меня на балкон; я физиологически почувствовал, что будет нечто страшное. Еле успел выскочить за ним — он уже стоял по ту сторону балкона. На нем была кожаная куртка — я ухватился за нее, она выскальзывала, и тут он посмотрел мне