И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

в глаза. Конечно, я не удержал бы его силой. Я удержал его мольбой — он посмотрел на меня и из чистого человеколюбия ухватился за перила. Хотя иногда... Это страшная мысль, и все-таки иногда я думаю: а вдруг для него было бы лучше — вот так, за четыре года до 1980-го? Ведь его последние годы были, без преувеличения, ужасны. Он очень мало написал в это время. Мы уже не общались, поссорились. Появился некто N, которого я с полным правом могу назвать «человек-смерть». Он не просто пьянствовал с Высоцким, он подзуживал его, брал на «слабо». Мерзавцев хватало.

— Почему вы поссорились?

— Я почувствовал, что становлюсь шестеркой при нем. Либо ты живешь свою жизнь, либо состоишь при ком-то. Я не хотел при нем состоять и однажды брякнул прямо: Володя, я сейчас к тебе, конечно, приеду (он пьянствовал среди ночи с каким-то таксистом), но больше не приеду никогда. Хватит. Я ведь никогда не пил с ним — только притворялся пьяней, чем был он сам, чтобы он прекращал пить и тащил меня ко мне домой... Пьянство — вещь страшная, я могу и умею выпить, но знаю, во что превращается человек, когда теряет себя. Цинизм Высоцкого в эти минуты не поддавался никакому описанию, Марина держалась подальше от России во время его запоев... С Высоцким все вообще сложно. В нем поэт и человек различались кардинально. Как поэт он был сокровищницей юмора, а как человек — совершенно неостроумен (к счастью, не любил анекдотов). Когда пел, он превращался в столб энергии, и мурашки бежали по коже, какие бывают только от очень большого искусства. Я не люблю его хитов — люблю менее популярные вещи вроде «Баллады о брошенном корабле», которую считаю вершиной. В остальное время он был человеком обычным, временами даже не умным. У него был высший ум — талант, самый редкий случай. В жизни талант часто только мешает. Жуковский говорил Пушкину: ты первый ум в России, не садись играть с шулерами! Новые русские иногда меня спрашивали: если ты такой умный, почему такой бедный? Я отвечал: потому, что я умный, а вы хитрые. Меня перехитрите, но ума в вас нет. Даже деньги ваши немереные потратить по уму не способны!

Высоцкий потому и погиб, что две его ипостаси были безмерно далеки друг от друга. И некого тут винить, хотя мерзавцев, повторю, вокруг хватало. Были и люди, которые искренне его любили. И все равно — не спасли. Его нельзя было сделать другим.

— По-вашему, наследие его сегодня живо?

— Для меня и других современников живо, для следующего поколения скомпрометировано пошлой славой, которую он сам предсказал. Моей жене 22 года. Она любит Вертинского, хотя не принадлежит к довольно противному типу изломанных декадентских девочек. А на Высоцкого у нее идиосинкразия, воспитанная дедушкой, который ставил и ставил эти хриплые пленки... Высоцкий — для будущего. Я думаю, для внуков наших.

— Юрий Любимов отметил свой юбилей — 85 лет, ровно на 30 лет старше вас. Поздравили его?

— Ну что ему сейчас мое личное поздравление? Его послы поздравляют... Я поздравил его в программе Киселева.

— На Таганку ходите?

— Нет.

— А на сцену таганскую когда в последний раз вышли?

— В 1986 году Юрий Петрович позвонил мне из Израиля. Сказал, что приезжает, и попросил сыграть Коровьева в «Мастере». Я не играл Коровьева четыре года, но тут вышел на сцену. В последний раз.

— Кем в итоге стал для вас Любимов? Учителем, тираном, воспоминанием?

— Это детонатор, запал. Благодаря ему все мы состоялись. Не верьте, когда говорят, что Любимов подавлял в актере личность. Труппа 70-х годов — Филатов, Шацкая, Демидова, Губенко, Золотухин, покорный ваш слуга, не говорю уж о Высоцком — это не личности вам? У нас был лучший зал в Советском Союзе. Безумная энергетика пропитала его и взрастила всех нас. Сейчас кажется, что этих зрителей нет. Они есть, только их не видно. Я для них работаю до сих пор.

— Критика вас задевает?

— Радует, когда она продиктована желанием спорить. Когда меня понимают и поддерживают разговор на уровне. Ни одна моя картина не была встречена хором комплиментов, поскольку все они делались с некоторым опережением. Когда вышел «Черный монах» — а я считаю, что это гениальная операторская работа Вадима Юсова и лучшая роль Татьяны Друбич плюс отличный Петр Фоменко в роли отца, — картину встретили руганью, и это было нормально. Подражать ей начали потом. А сначала даже Сергей Соловьев — номинальный автор сценария, который я потом целиком переписал, — говорил, что получился провал.

— Ну, у Соловьева к этому примешивался, наверное, и личный мотив...

— Вы имеете в виду Таню? Нет, тогда еще ничего между нами не было. Таня Друбич — один из самых близких мне людей за всю мою жизнь, у нас были, да и остались, очень серьезные отношения, но это наше личное дело.

Мне не надо, чтобы хвалили. Мне надо, чтобы сначала ругали, а потом это вдруг входило в кровь и оказывалось, что иначе сделать было нельзя.

P. S. Это интервью я взял у Дыховичного в 2002 году, за 7 лет до его смерти. Эта смерть многое в нем проявила — и постскриптум кажется необходимым.

Дыховичный заслуживает того, чтобы о нем написать честно. Существует огромный зазор между его крайне интересной личностью и неровными, по большей части, кажется, неудачными фильмами. В этом смысле он напоминает Кайдановского — великого актера, неровного режиссера, мучителя окружающих, но и мученика, конечно. Кайдановский был, пожалуй, более чистым и трагическим случаем — и прожил меньше, и даже в слабых фильмах сумел избежать пошлости, налет которой все же отчетлив в кинематографе Дыховичного. Но роднило их одно — оба были снобы, и обоим было присуще великолепное презрение к смерти.

Снобы — то есть люди, больше всего озабоченные тем, что о них подумают и скажут, — оказываются идеальными солдатами и вообще эталонами мужества. Именно потому, что для них важно, как они выглядят со стороны. Сноб может быть гениален, как Уайльд или Бердслей, а может быть почти бездарен, как