И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

что ли, крупна, слишком по-детски округла, слишком кровь с молоком для всех этих бескомпромиссных монологов. И потому романтические героини мне долго не доставались, и я завидовала той же Германовой, которая репетирует Ануя — «Антигону», «Жаворонка»... Я так хотела играть в «Антигоне» что угодно, пусть не ее, пусть Исмену, — но хоть как-то иметь дело с этой пьесой, лучшей, по-моему, у Ануя, да и во всем европейском театре за последние сто лет. И я сыграла это в конце концов, но уже тогда, когда этот романтический запал несколько, что ли, притих.

— То есть теперь вы понимаете правду Креона?

— Да, теперь — понимаю. И не в том дело, что его играл Отар Мегвинетухуцеси, который теперь из-за всех этих непостижимых для меня и никому не нужных проблем с Грузией не может прилетать на спектакль, и мы три раза подряд не могли его возобновить. Не в том дело, что Отар был так убедителен, а в том, что и вообще — да, есть эта правда Креона, государственная, чужая, совершенно, может быть, нечеловеческая, но ее ведь тоже нельзя не видеть. Сейчас вообще такое время, что романтический герой, принципиальный, с неколебимыми правилами, — воспринимается как безумец, а то и как прямое зло: у нас много друзей в бизнесе, и вот один из них подходит после спектакля... «Я все понимаю, — говорит он, — но неужели она не могла как-то договориться?!» Я теперешняя — не знаю, не поручусь, но, наверное, могла бы договориться... Нормальные же люди кругом, что ж я против всех со своей правдой? Кому легче от нее? Но тогда, в двадцать лет, я была такая.

— Я вас впервые увидел в «Валентине и Валентине», это был...

— Восемьдесят шестой год. А раньше вам и негде меня было видеть, первая большая роль.

— И мне тогда показалось, что в этой любовной, невинной, в общем, рощинской истории вы как-то ужасно трагичны и мрачны, на грани истерики — почему вдруг?

— Потому, видимо, что я не умела тогда играть сдержанно, что мне сейчас нравится больше всего. Я и в «Наследстве» больше всего старалась нигде не пережать — у меня там всего одна сцена со слезами на шестнадцать часов материала, это почти рекорд. Там уж никак без слез — встреча с матерью, которая давным-давно ушла из семьи, и вдобавок играет ее чудесная Роговцева. А в «Валентине» я пережимала, а точней, показывала одну эту трагическую сторону любви. А ведь любовь, да еще в восемнадцать лет, — это же праздник, счастье, но почему-то она у меня никак не желала видеть эту радостную сторону всего. Вероятно, потому, что воспринимала ее как саму собой разумеющуюся. А может, это так выплеснулась внутренняя безысходность — уже начинался роман с Табаковым, у меня не было никаких надежд, у него семья, и хотя внешне это была сплошная радость, но внутри, значит, были слезы, которых там и получилось слишком много. Георгий Натансон, который это ставил, любил актеров и жесткой задачи не ставил — играй как хочешь. А я люблю, чтобы мне ставили рамки как можно строже...

— Как можно это любить?!

— Это дает уверенность. Главная мука в профессии знаете в чем? Что если актер размят, — это термин, обозначающий легкость перехода из состояния в состояние, и я актриса размятая, хотя звучит забавно, конечно, — в общем, если вы умеете по-всякому, то у вас никогда нет уверенности, что выбран единственно верный рисунок роли. Надо, чтобы кто-то пришел и сказал: сыграй вот так. И когда я оператора спрашиваю, как встать и куда смотреть, а он мне в ответ: «Как вам удобно», — мне это не облегчает, а затрудняет работу. Вы мне скажите, как надо вам, а уж моя забота — сделать так, чтобы это смотрелось органично, чтобы я была в этом ракурсе выразительная и достоверная. Я могу принимать решения, но — дома, в воспитании детей, в их круге чтения, в быту, который весь на мне. А что и как играть — должен в первую очередь знать режиссер.

— Вы упомянули безысходность, но ведь в конце концов все наладилось, хоть и с трудом...

— Олег Павлович все решения принимал сам, и я не знала, что он собирается так менять свою жизнь. Мне даже кажется иногда, что на моем месте могла быть любая — во всяком случае, у меня не такое самомнение, чтобы настаивать на своей единственности. Человек прожил определенный этап, ему надо измениться и прыгнуть в новый, для этого бывает необходима новая любовь. А я оказалась на этом месте, может быть, только потому, что ничего не требовала и согласна была с этой безысходностью мириться. Пока он сам не решил все так, как считал нужным.

— Извините, но я не могу не спросить о скандале вокруг реконструкции МХТ, об уголовных делах против сотрудников театра, о шуме вокруг хозяйственных проблем, — это все сильно отравляет жизнь Табакову и его семье?

— Да никакого особого шума нет, действительно есть определенные нарушения и конфликт с конкретным человеком, которого зовут Владимир Маркович Прудкин и который пытался возникшей ситуацией воспользоваться для удовлетворения своих амбиций. Расследуется хозяйственная деятельность театра — никто ничего не скрывает. Когда Табаков только принял МХТ, первый ремонт он делал на средства своих друзей, которые они безвозмездно ему доверили. Таким же образом была построена и новая сцена. Все знают, что театр был не в лучшем состоянии, когда Табаков стал им руководить. Никаких личных выгод при максимуме ответственности. Свой театр у него уже был — «Табакерка», которую он своими руками сложил по кирпичику. Просто эта ситуация наложилась на другую — нашу личную, когда нас обманули, и на довольно большие деньги. Мы собирались строить дом и, к сожалению, как люди, несведущие в строительстве, не проверили историю фирмы, с которой связались. Эти люди обманули нас так, что на месте предполагаемого дома теперь котлован, и все. В результате мы дачу снимаем, и за довольно приличные деньги, а в городской квартире ремонт, который эти же люди не сделали и не отдали мебель, за которую взяли большие деньги. Следственная рутина длится долго, и в один прекрасный день все это меня действительно очень сильно достало. Тех, кто